Волна стыда накатила на меня, но я подавил ее. Нет времени на это дерьмо. Она полезла в багажник и достала бутылку скотча, сделав большой глоток, прежде чем передать ее мне. Я схватил бутылку, и на секунду наши пальцы соприкоснулись.

— Это не мое любимое, — сказала она, указывая на бутылку в моих руках.

Я хихикнул, звук получился грубым и хриплым.

— Какое твое любимое блюдо? — Спросил я, желая сменить тему. — Пожалуйста, не говори мне, что ты любительница водки.

Взгляд Рыжей на мгновение стал отстраненным, словно она погрузилась в воспоминания.

— Бурбон, — ответила она без колебаний, как будто это была самая очевидная вещь в мире. — Сделай это крепче, заставь гореть.

Я с радостью сменил тему, радуясь минутной передышке от напряжения между нами.

— Почему, черт возьми, бурбон? — Спросил я.

Я сделал большой глоток, вкус дешевого алкоголя обжег мне горло, как раз то, что мне было нужно, чтобы снять напряжение. Я наслаждался жжением, наслаждаясь его блаженством.

— Был любимцем моего отца, — ответила она. — Я выпивала с ним.

Я закрыл бутылку, металлический щелчок эхом разнесся в воздухе, прежде чем я бросил ее обратно в багажник, наплевав, где она упадет.

— Какой сюрприз, ты папина дочка, — заявил я немного насмешливо.

Гнев Рыжей вспыхнул, ее глаза вспыхнули болью и яростью.

— Он мертв, ты, хладнокровный ублюдок, — с горечью ответила она, и ее слова ударили меня, как гребаный молоток.

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать это.

— Черт, мне жаль, — пробормотал я, и на этот раз я действительно имел это в виду.

Когда я встретился взглядом с Рыжей, ее лицо начало меняться, и я увидел, что слезы вот-вот прольются. Чертово цунами, готовое вырваться на свободу, и, черт возьми, это застало меня врасплох. Заставило меня чувствовать себя чертовски неловко. Это был один из тех дурацких моментов, когда ты должен быть нежным, понимающим и все такое прочее дерьмо — но, черт возьми, это было не в моем стиле. Я больше чувствовал себя дома с пулями и кровью, чем с эмоциями или что бы это ни было, черт возьми, такое.

Что-то шевельнулось внутри меня, незнакомый укол беспокойства. Вопреки здравому смыслу, я потянулся, моя грубая рука задела ее щеку. Мое прикосновение было чертовски неловким, как у девственницы, бредущей на ощупь в темноте. Я не имел права заниматься этим дерьмом, но вот я здесь, спотыкаюсь, как идиот.

Однако Рыжая не плакала. Ее тело дрожало под моими пальцами, как будто она искала что-то — что я, блядь, не мог дать. Она проглотила слезы, подбородок задрожал, а я стоял там, как идиот, не зная, как, черт возьми, утешить ее.

— Черт, — пробормотал я, разочарование вырвалось наружу вместе с моим дыханием.

Ее лицо было на грани распада, тонкие черты висели на волоске. Она была гребаным противоречием — беспорядком, но красивой в том смысле, что это затягивало меня. Ее зеленые глаза, черт возьми, они были похожи на какой-то оазис в пустыне. А эти дикие рыжие волосы? Мне захотелось провести по ним руками, почувствовать, как они запутываются в моих пальцах.

Я привык к испорченным и сломленным. Мне нравилось находить утешение в обломках других людей. Но Рыжая? Она была другой. Запретная зона. Запрещено. Как бы сильно я ни хотел попробовать, я не мог заполучить ее. Она заслуживала кого-то стабильного, кого-то, кто не создан для того, чтобы разрушать все на своем пути, как я.

Ее уязвимость пробудила мои самые темные желания, заставив меня заявить на нее права, защитить ее от всего этого хаоса. Но я знал лучше. Моя собственная тьма съела бы ее заживо, разорвала бы на гребаные куски.

Это была чертова пытка.

Я не был настроен на эту сентиментальную чушь. Я мог ломать кости, но не чинить сердца. Поэтому я отступил назад, отдергивая руку, как побитая собака. Момент испарился, сменившись плотной стеной дискомфорта. Я был солдатом, закаленным ублюдком, который жил ради насилия и отстраненности.

Не какой-нибудь гребаный симпотун.

— Хватит с меня этого дерьма, — проворчал я. — Я не твой психотерапевт, так что прибереги свои слезы для того, кому не похуй.

Ее губы дрожали, а боль на лице невозможно было не заметить. Но я продолжал идти вперед, укрепив защиту, похоронив глубоко внутри любые следы чувствительности.

— Послушай, — продолжил я резким тоном. — Жизнь — это гребаный беспорядок, и никто не собирается держать тебя за руку в этом. Так что прекрати свое нытье и будь, блядь, жестче.

Я наблюдал, как боль в ее глазах становится глубже, укол вины кольнул меня в глубине души. Но я быстро отогнал это, отказываясь позволить своим стенам рухнуть.

Мой взгляд задержался на ней дольше, чем следовало. Какая-то часть меня хотела остаться, чтобы защитить ее. Но я знал лучше. Это была война, а личные привязанности? Они были гребаной обузой.

Я с силой захлопнул багажник и отвернулся. Мой взгляд метнулся к Рыжей, ее глаза наполнились болью и замешательством. Но я, блядь, не мог смотреть на нее больше ни секунды.

С тяжелым вздохом я отвернулся от нее, мое сердце бешено колотилось в груди. То, как она бросала мне вызов, противостояла моему дерьму, это заводило меня, как ничто другое. Конфликт внутри меня бушевал, разрывая меня на части. Я хотел обнять ее, извиниться за то, что был ублюдком. Но моя гордость, мой страх — они удерживали меня. Я был бессердечным, безжалостным ублюдком, каким мне и нужно было быть.

Уязвимость, которая приходит с проявлением заботы, была ошеломляющей, и быть мудаком казалось намного проще, намного безопаснее.

_______________________

Я так сильно вцепился в руль, что побелели костяшки пальцев, когда ехал по темной извилистой дороге. Рыжая сидела рядом со мной, как мне показалось, целую гребаную вечность, ее уязвимость и мучение были очевидны в каждой милой линии ее тела.

И это возбудило меня самым ебанутым образом.

Я бросил на нее быстрый взгляд, наблюдая, как ее тонкие пальцы сжимаются и разжимаются на коленях. Это вызвало вспышку жара прямо у меня внутри. Ее дрожащие губы, то, как ее пальцы вцепились в сиденье — черт, это сводило меня с ума. Потребовалась каждая капля самоконтроля, чтобы не остановиться и не овладеть ею прямо там, не потеряться в сплетении конечностей и грубом, животном удовольствии.

Я украдкой бросил на нее еще один непристойный взгляд, ее уязвимость напоминала зов чертовой сирены, искушая меня отбросить все приличия. Я почти чувствовал ее вкус, ощущал ее кожу под своими руками, но я стиснул челюсти, заставляя себя сосредоточиться на чертовой дороге.

То, как она смотрела на меня — хрупкая, но полная огня, — сводило меня с ума. Каждый раз, когда она ерзала на сидении, прикосновение одежды к ее изгибам было мучением для моих чувств.

Мое тело кричало, мышцы напряглись от невысказанного, сдерживаемого голода. Напряжение в машине было удушающим, густым от невысказанных, грязных желаний. Моя хватка на руле усилилась, мышцы напряглись, когда я сдерживался. Каждый дюйм моего тела горел, желая заявить на нее права, трахать ее до бесчувствия, пока мы оба не превратимся в месиво из пота и желания.

Я боролся с этим, стиснув челюсть так сильно, что она чуть не сломалась. Но, черт возьми, это была борьба. Каждое слово, слетавшее с ее губ, каждый чертов вздох, который она делала, только разжигали пламя внутри меня. Я никогда не испытывал ничего подобного, этого всепоглощающего голода, который путал мою голову и сводил меня с ума.

Я этого не понимал. У меня были женщины — их было много. Они были просто быстрой разрядкой, способом снять напряжение. Но с Рыжей все было по-другому. Это было гребаное безумие.

Ее боль, ее уязвимость пробудили во мне что-то первобытное. То, как она смотрела на меня своими вызывающими, голодными глазами, заставило мою кровь вскипеть. Я хотел разорвать ее на части, поглотить, заявить на нее права, как какой-нибудь гребаный зверь.