— Убирайся с моей дороги, — рявкнул я грубым голосом.

Я проковылял через комнату, едва замечая, как мое тело протестующе кричит. Каждый шаг казался хождением по битому стеклу, но мне было все равно. Я должен был убраться отсюда к чертовой матери.

Док бросилась за мной, пытаясь остановить отчаянными мольбами.

— Ты не можешь уйти, ты слишком слаб!

Я протиснулся мимо, не желая слушать. Ничто не имело значения, кроме как убраться отсюда к чертовой матери.

— Подожди!

Наконец, мне удалось протиснуться мимо нее, но мое тело предало меня. Ноги подкосились, боль была слишком сильной. Прежде чем я успел рухнуть на пол, док схватила меня как раз вовремя.

— Теперь ты доволен? — спросила она, пытаясь выдержать мой вес. — Вот почему я не хотела, чтобы ты стоял.

Боль была внезапной и сильной. Мир вокруг меня начал двигаться как в замедленной съемке, воздух застрял у меня в горле, легкие изо всех сил пытались вдохнуть кислород.

Я протиснулся мимо медсестры, которая пыталась меня остановить, наплевав на больничные правила или чьи-либо советы.

Все вокруг стало темнее, мое зрение затуманилось, все мое тело предавалось агонии. Все, что я мог сделать, это упасть, земля неслась мне навстречу.

Когда боль пронзила мое тело, завладев моим разумом, возник один последний образ, который выжег себя в моем мозгу. Два блестящих зеленых глаза, смотрящих прямо в мои, и слабый намек на аромат, дразнящий мой нос, заставляющий меня хотеть вдыхать еще глубже.

Цитрусовые и бергамот.

Я кожей ощущал холод пола, порывистый воздух в комнате, подавляющее чувство истощения, когда каждая унция сил покидала меня.

А потом — ничего.

Сладкое, милосердное гребаное забвение.

_______________________

Передо мной расстилалась пустошь Афганистана, солнце пекло кожу, как садист.

Мои глаза горели от яркого света, воздух был густым от пыли и песка, которые выбивали из меня все дерьмо. Эта сухая, потрескавшаяся земля впитывала каждую каплю влаги, как измученная жаждой шлюха, отчаянно нуждающаяся получить все до последней капли.

Вдалеке зубчатые горы прорезали горизонт, их вершины терялись в дымке пылающего неба. Солнце палило как ублюдочное, превращая нашу тесную машину в чертову духовку. Пот струился по моему лицу, щипал глаза и капал так, словно ему, черт возьми, больше некуда было деваться.

А потом все полетело к чертям собачьим.

Взрыв потряс машину, повергнув все в хаос. Осколки рассекали воздух, как острые зубы, разрывая непрочный металл машины. Я крикнул, едва узнав собственный голос, когда меня выбросило из кресла от огромной силы взрыва.

Несмотря на жгучую боль, я заставил свою задницу двигаться. Каким-то образом я выкатился из-под обломков, схватил винтовку и заорал на свою команду.

— Убирайтесь к чертовой матери! Сейчас же!

Мой голос едва пробивался сквозь хаос — стрельба, крики и взрывы сливались воедино в гребаном оркестре войны. В ушах звенело, адреналин бушевал, я пытался кричать громче, но в горле першило.

— Нам нужно убираться отсюда к чертовой матери! — Я взревел, надеясь, что кто-нибудь услышит меня сквозь бушующую вокруг бурю дерьма.

Жара снаружи была удушающей, давила, как чертова наковальня. Земля под нашими ногами потрескалась и выпила каждую каплю влаги, оставшуюся в воздухе, как будто все это гребаное место было создано для того, чтобы стереть нас с лица земли.

Один из моих парней упал на землю, под ним растеклась лужа крови, впитавшаяся в грязь, как будто земля жаждала ее. Я не могла оторвать глаз от пятна, расползающегося по земле, от того, как из него вытекали последние капли жизни.

Адреналин стучал, как товарный поезд, мое сердце бешено колотилось, когда я увернулся от приближающегося огня и выпустил несколько своих очередей. Повстанцы были повсюду, выкрикивая всякую чушь на своем языке и стреляя в нас со всех сторон. Грохот стрельбы был оглушительным, пули рассекали воздух, как демоны.

Мы были в меньшинстве и в полной заднице.

Я делал выстрел за выстрелом, моя винтовка откидывалась достаточно сильно, чтобы у меня задребезжали кости. Я наблюдал, как эти ублюдки падали, их крики наполнили воздух, прежде чем упасть на землю, как мешки с дерьмом. Земля задрожала от выстрелов, пули просвистели в нескольких дюймах от моей головы. Это был хаос, чистый гребаный ад, ни одна из сторон не сдавалась ни на секунду.

Каждый нерв в моем теле был напряжен, напряжение разрушало меня изнутри, мои вены все еще были переполнены адреналином. Миссия пошла насмарку, и все, о чем я мог думать, были товарищи по команде, которых я уже потерял.

Я выглянул из укрытия, осматривая разрушения. Повсюду были разбросаны тела, некоторые неподвижные, другие дергались в предсмертных судорогах. Повстанцы облажались с нами, а затем исчезли, выполнив свою работу с нулевыми потерями с их стороны.

Затем ударила боль — жгучая, ослепляющая боль, разрывающая мою грудь. Что-то врезалось в меня, опрокинув на спину. У меня закружилась голова, перед глазами все поплыло, и все, что я мог видеть, было небо надо мной. Я попытался пошевелиться, но мое тело отказало. Грязь и пыльца щипали мне глаза, рот наполнился вкусом крови, густым и металлическим. Боль была невыносимой, накатывая волнами, пока не затянула меня во тьму.

Я потерпел неудачу. Я подвел свою команду. Я провалил миссию.

И я вспомнил каждую частичку этого дерьма, как будто это только что произошло.

— Швы не держались.

Ни хрена себе.

Слова повторялись в моей голове, как заезженная пластинка. Мои глаза распахнулись, дыхание застряло в горле. Я посмотрел вниз, увидев ужасное месиво швов, скрепляющих рану у меня в животе. Тот же чертов доктор, который залатал меня, была там, ее руки все еще были глубоко в ране, кровь сочилась водопадом.

— Мне нужно еще крови! — Вбежала медсестра, держа пакет с кровью так, словно это был ее спасательный плот. Она подключила его к моей капельнице, широко раскрыв глаза и нервничая, как будто собиралась описаться.

— Вы в надежных руках, сэр, — сказала она приторно-сладким голосом, как будто это должно было меня успокоить.

Я слабо кивнул ей, перед глазами у меня все еще плыло, я боролся, чтобы оставаться в сознании.

— Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать твое состояние, — пробормотала док, не сводя глаз с раны, как будто одна сила воли могла остановить мое кровотечение.

Острая боль пронзила мое тело, словно раскаленные иглы, выбивающие из меня все дерьмо.

— Лежи спокойно! — Рявкнула она, ее поза была такой же острой, как чертов скальпель, которым она пользовалась. Я хрипло фыркнул, боль скрутила меня в узел.

— Похоже, ты недостаточно стараешься, милая, — сказал я, позволив «милая» задержаться. Глаза Дока расширились, на ее чертовом лице было написано раздражение.

— Следи за своим тоном, лейтенант.

— Ты следи за своим, — выпалил я в ответ, слабая ухмылка тронула уголки моих губ.

Боль была невыносимой, но вывести ее из себя было единственным, что удерживало меня от крика. Ее швы адски горели, и я чувствовал, как во мне закипает гнев.

— Я не одна из твоих людей, лейтенант, — ответила она таким же резким голосом, как и мой. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать.

— Тогда относитесь ко мне как к равному, док.

Медсестра вздрогнула, ее взгляд метался между нами, вероятно, задаваясь вопросом, не перерастет ли это в полномасштабную войну. Мне было насрать. Мои глаза были прикованы к доку, и напряжение между нами было гуще крови.

Наконец, она разорвала зрительный контакт, выражение ее лица немного смягчилось, пока она продолжала воздействовать на мое нутро. Медсестра внимательно следила за капельницей, ее глаза метались туда-сюда, как у маленькой мышки-параноика.