— И я не хочу заставлять тебя проходить через это снова.

Рыжая подошла ближе и села на край кровати, ее руки свободно обхватили грудь, когда она посмотрела на меня своими большими, мягкими зелеными глазами, от которых мне всегда хотелось сдаться.

— Я тебя не боюсь, — тихо сказала она, протягивая дрожащую руку, чтобы коснуться моего лица. — Но я хотела бы помочь тебе.

Эта женщина... она была чертовски другой. Она не боялась меня. Как будто у нее был иммунитет ко всему тому дерьму, которым я в нее кидался, а не к бегству от монстра, которым я был. Она не боялась меня. Она хотела помочь.

Желание отступить, увеличить дистанцию между нами, почти овладело мной, но было что-то более глубокое — эта гребаная потребность впустить ее. Чтобы показать ей, что я не просто бессердечный засранец, которым притворялся.

— Остаться? — слова вытекают медленно, наполненные болью неуверенности.

Я чувствовал, что теряю контроль над стенами, которые сам построил, но, черт возьми, мне это было нужно. Она сделала гораздо больше, чем просто успокоила мои кошмары — она успокоила мою душу. И я хотел позволить ей увидеть настоящего меня — не закаленного солдата, а испуганного мальчика, которому слишком много раз причиняли боль.

Если бы я только мог позволить себе побыть уязвимым хотя бы одну ночь, возможно, утром я смог бы вернуть свои стены на место.

— Пожалуйста.

На этот раз никакого требования, просто гребаная просьба.

Ее глаза расширились, как будто она не ожидала, что я о чем-то попрошу. Это было почти невыносимо, как хорошо было видеть ее такой.

— Я останусь, — сказала она, кивая, делая это чертовски реальным. — И на одну ночь мы можем притвориться, что никто из нас не сломлен.

И на одну ночь это было все, что мне, черт возьми, было нужно.

_______________________

Жизнь солдата научила меня многому: как обращаться с оружием, как выжить у черта на куличках и, возможно, самое главное, как обходиться без сна в течение долгого гребаного времени. Это был навык выживания, необходимый, когда ты был в поле, окруженный врагами со всех сторон.

Итак, пока Рыжая спала рядом со мной, такая мирная и дерьмовая, ее волосы разметались по подушке, как какой-то чертов ореол, я просто смотрел. Она выглядела такой чертовски невинной, такой незатронутой дерьмом этого мира. Ее бледная кожа, сияющая в лунном свете, была как фарфор — хрупкая, бьющаяся, — и это почти заставило что-то внутри меня заныть. Что, черт возьми, со мной было не так? Я мог бы просто сидеть здесь и смотреть на нее всю ночь.

Было 5 утра, и я не спал уже несколько часов, слишком измотанный кошмарами, которые всегда подкрадываются незаметно. Но будь я проклят, если позволю им прикоснуться к ней. Я не собиралась позволять моим собственным извращенным демонам причинять боль единственному человеку, который каким-то образом проломил стены, которые я годами возводил вокруг своего испорченного сердца.

Я спал короткими перерывами, просыпаясь примерно через каждый час, ровно столько, чтобы кошмары не запустили свои когти слишком глубоко. Какое-то дерьмо, от которого ты никогда не сможешь избавиться.

Вздохнув, я протянул руку, убирая прядь волос с ее лица. Ее кожа была такой чертовски мягкой под моими пальцами. Именно в эти редкие тихие моменты, когда мир, казалось, останавливался, я позволял себе поверить — всего на секунду, — что, возможно, я смогу найти хоть каплю покоя в этой дерьмовой жизни.

Она проснулась, потягиваясь, ее тело двигалось под простынями так, словно ей было наплевать на весь мир. Ее зеленые глаза открылись, все еще затуманенные сном, затем нашли меня и чуть расширились.

— Доброе утро, — пробормотал я, мой взгляд скользнул по ее телу, когда она пошевелилась в постели.

Ее волосы были взъерошены со сна, а глаза слегка припухли, но черты лица все еще были прекрасны.

— Привет, — сонно пробормотала она. — Ты все еще не спишь?

Я сел, прислонившись к изголовью кровати, притягивая ее немного ближе, даже не осознавая этого.

— Да, — мой голос был низким и хриплым, результат ночи, проведенной в борьбе с моими собственными демонами.

Она снова потянулась, ее спина выгнулась так, что у меня закипела кровь.

— Не мог уснуть? — спросила она, наклоняя голову, чтобы изучить мое лицо.

— Ммм, — просто ответил я, моя рука нашла ее бедро и сжала его. — Кошмары.

Она кивнула, сжав губы, словно обдумывала, что сказать.

— Те же самые?

— Да, — вздохнул я, поводя плечами в попытке ослабить напряжение. — Обычно это о моем отце.

Она протянула руку, чтобы коснуться моего лица, разглаживая морщины на моем лбу большим пальцем.

— Он был жесток по отношению к тебе? — спросила она мягким, осторожным голосом. Как будто она не была уверена, взорвусь я или закроюсь.

Ее вопрос пробудил воспоминания, которые я хотел бы забыть.

Я промолчал, не желая подтверждать ее подозрения. Я схватил пачку сигарет с ночного столика и закурил, наслаждаясь приятным вкусом терпкого табака.

— Он был, — сказал я наконец, и эти слова разбередили раны, которые я давно похоронил. — Выбил из меня все дерьмо, когда я был ребенком. Иногда он все еще это делает... в моих снах.

— Прости, — пробормотала она, наваливаясь всем весом мне на грудь и обвивая руками мой торс, ее голова покоилась у меня на плече, как будто она могла каким-то образом защитить меня от всего дерьма, которое я нес. — Я даже представить себе не могу, каково это было для тебя.

Я глубоко затянулся сигаретой, зажав ее между губами и уставившись в никуда в частности.

— Это не твоя вина, Рыжая, — сказал я, мой голос дрогнул, когда я выдавил эти слова.

Она запустила пальцы в мои волосы и взяла меня за подбородок, медленно поворачивая мое лицо к себе, так что наши глаза встретились. Они были мягкими, почти слишком мягкими, и я ненавидел то, как сильно мне хотелось их сломать.

— И все же, никто не должен проходить через это, — сказала она, как будто не понимала, что я прошел через все это.

Слишком далеко зашло.

Я хотел сказать ей, что со мной все в порядке, что я не нуждаюсь в ее жалости, что я не какой-то сломленный маленький мальчик, ищущий кого-то, кто исправит меня. Но правда была в том, что я чертовски устал — устал носить на себе груз своего прошлого, устал притворяться, что оно все еще не съедает меня заживо.

Я с трудом сглотнул, комок в горле сделал способность говорить почти невозможной.

— Нет смысла зацикливаться на прошлом.

— А как же твоя мать? — спросила она.

Я усмехнулся, но это был не веселый смех — он был горьким, наполненным болью, гневом и обидой на всю гребаную жизнь. Больше похоже на голос человека, который отказался от попыток притворяться, что все не было безнадежно испорчено.

— Она ушла, когда я был маленьким, — сказал я ровным и бесстрастным голосом. — Мой старик тоже бил ее, пока однажды она просто не смогла больше этого выносить. Убежала, даже не оглянулась Оставила меня с этим ублюдком, как будто я был какой-то ебаной запоздалой мыслью.

Рыжая глубоко вздохнула, выражение ужаса и потрясения появилось на ее лице, когда она осознала мои слова.

— О, Боже мой. Это ужасно. Пожалуйста, не говори больше ничего. Мне так жаль. Мне не следовало поднимать эту тему.

Я поднес сигарету к губам и быстро затянулся, позволив дыму закружиться в груди, прежде чем выдохнуть.

Она посмотрела на меня с жалостью в глазах, и по какой-то причине это меня разозлило. Я не хотел, чтобы на меня смотрели как на что-то сломанное, что нужно починить.

В этом нет необходимости, любимая.

Я издал еще один резкий смешок, подумав о том, что стал жертвой домашнего насилия. Думать об этом было не очень весело, но она спросила, и не было смысла скрывать это. Моя мать застряла между двумя монстрами — мной и моим отцом.

В конце концов, может быть, меня и не стоило спасать.