— Что ты делал на складе прошлой ночью? — требовательно спросил он.

Я выдержал его взгляд.

— Работал, — прорычал я.

Мгновение он изучал меня холодными, как лед, глазами.

— Работал? — его голос сочился сарказмом.

— Ага. Работал, мать твою.

Он выбил из меня дух, от удара я рухнул на пол, как тряпичная кукла. Прежде чем я успел среагировать, последовал еще один удар, на этот раз сильнее. Кровь наполнила мой рот, и я изо всех сил старался оставаться в сознании.

— Я могу заниматься этим весь день, — усмехнулся придурок, его голос сочился жестокостью.

Каждый удар был подобен чертову разбивающемуся мячу по моему лицу, боль ослепляла с каждым ударом. Я боролся, чтобы не заснуть, но, черт возьми, боль была невыносимой.

Он продолжал бить, разочарование просачивалось с каждым ударом.

— Что ты там делал? — он зарычал.

Я стиснул зубы, боль пронзила мое тело.

— Почему бы тебе не отправиться к черту?

Его лицо исказилось от злости, глаза горели яростью.

— Тогда пришло время тебе заплатить, солдат.

Один из других ублюдков подошел и сильно пнул в ребра. Я ахнул, боль пронзила меня, как чертова молния. Я свернулся калачиком, пытаясь защититься, пока они по очереди выбивали из меня все дерьмо.

Наконец, одна из веревок лопнула, и я почувствовал, что мои руки освободились. Но прежде чем я успел что-либо предпринять, главный ублюдок схватил меня за волосы, рывком поставил на ноги и прижал к стене.

— А теперь говори.

Я закашлялся, с моих губ капала кровь.

— Это все, что у тебя есть?

Его хватка усилилась, снова заставляя меня задыхаться. Мое зрение начало затуманиваться, но я не доставил ему удовольствия молить о пощаде. Ублюдок ухмыльнулся как сумасшедший, его дыхание было горячим и зловонным, когда он наклонился ближе.

— Мы только начинаем, друг.

Его хватка сжалась вокруг моего горла, как тиски, пальцы впились с болезненным удовольствием. Мне потребовалась каждая унция силы воли, чтобы не закричать, не молить о пощаде. Я знал, что именно этого хотел этот извращенный ублюдок — страха, подчинения, — но пошел он к черту.

Я забился, пытаясь освободиться, но его руки были как железные цепи. Я не мог сдвинуться ни на дюйм. Чем сильнее я сопротивлялся, тем крепче становилась его хватка, вытягивающая из меня жизнь. Я задыхался, отчаянно хватая ртом воздух. Постепенно мое зрение прояснилось, и я уставился на больного ублюдка, в моих глазах горел вызов.

— Это лучшее, на что ты способен, больной ублюдок? — прохрипел я, голос сорвался из-за давления на горло.

Ублюдок ухмыльнулся мне, его мертвые, бездушные глаза светились садистским удовольствием.

— О нет, — он захихикал, как какой-то ненормальный. — Это только начало, — его голос был подобен скрежету гвоздей по классной доске, от которого у меня по коже побежали мурашки.

Я попытался заговорить, но все, что вышло, было слабым всхлипыванием. Мои легкие отчаянно нуждались в воздухе, ребра горели, каждый вдох был проигранной битвой. Его хватка обожгла шею, мои нервы вспыхнули, как костер.

Боль была всем — ослепляющей, сокрушающей, поглощающей. Но страх? К черту это. Страх умер для меня. Смерть больше не пугала меня; это было освобождение, которого я жаждал слишком долго. Это было как затишье после бури, последний перерыв в этом бесконечном дерьмовом шоу страданий. И прямо тогда смерть показалась мне близкой — чертовски близкой.

Мир закружился вокруг меня, мое зрение то появлялось, то гасло. Я не хотел продолжать, мне было плевать на выживание. Я просто хотел, чтобы все это закончилось. Тьма подкралась, окутывая меня, душа мой разум.

Но как раз в тот момент, когда я был готов сдаться, этот ублюдок дернул меня назад, выпрямляя, как марионетку. Воздух наполнил мои легкие, обжигая, как кислота, и мое тело содрогнулось от боли, но я был жив. Едва.

Тьма ускользнула, но агония — нет. Она осталась, впиваясь в мою душу.

Я посмотрел на возвышающегося надо мной придурка, его хватка ослабла, но все еще была достаточно сильной, чтобы напомнить мне, что я был в его власти. Его глаза — эти гребаные пустые глаза — впились в меня, холодные как лед.

— Пока нет, — прошипел он, его голос сочился злобой.

Мои кулаки сжались, тело напряглось, пока я боролся, чтобы оставаться в сознании. Его вес придавил меня к полу, каждый вдох отдавался новой болью в ребрах. Я ничего не мог с собой поделать — я захныкал. Сорвалось гребаное хныканье. Но мой голос был едва слышен. Это был уже не страх, а боль. Из тех, что изматывают тебя до тех пор, пока не останется ничего, кроме гребаной воли продолжать дышать.

Я смотрел на него мертвыми глазами, каждый вздох был мучительным напоминанием о моей смертности. Мне удалось сделать еще один болезненный вдох и выдавить слова сквозь стиснутые зубы.

— Тебе придется постараться чертовски сильно, — прохрипел я, в моем голосе слышался вызов, хотя мое тело молило о пощаде.

Мои слова повисли в воздухе, как вызов, а он просто стоял там, его глаза все еще были пустыми, дыхание стало тяжелее. Эта мерзкая ухмылка снова расползлась по его лицу, глаза заблестели, как ледорубы, готовые проткнуть меня насквозь.

— Я надеялся, что ты это скажешь.

Его улыбка стала шире, дыхание было адски зловонным; я задыхался от его вони. Мое собственное дыхание вырывалось короткими, болезненными рывками, каждый мускул в моем теле кричал в агонии.

Я огляделся, пытаясь собрать воедино, как, черт возьми, я оказался в этом дерьмовом шторме. Все было как в тумане — хаос и насилие смешались в моей голове. Только что я был на задании, а теперь этот сумасшедший пытался лишить меня жизни.

Я слышал отдаленные крики, свист воздуха в ушах, но это не имело смысла. Ничего не имело. Моя голова кружилась, в глазах был чертов беспорядок.

Я зажмурил глаза, пытаясь разогнать туман в голове. Темнота давила на меня, ребра болели, а в ушах стоял слабый звон. Мое горло пульсировало от того места, где этот придурок чуть не раздавил его.

— Где моя команда? — я ахнул, голос был едва слышен.

— Они мертвы.

Эти слова ударили меня в живот, как молотом, вышибая дыхание. Я попытался вдохнуть, но хватка ублюдка на моем горле сделала это невозможным. Боль пронзила мою грудь.

— Все они, — прошипел он, наклоняясь ближе, — и ты ни черта не можешь с этим поделать.

Его мертвые глаза впились в меня, вес его слов обрушился на меня, как тонна кирпичей. Мой разум вышел из-под контроля, лица команды мелькали перед моими глазами: изломанные тела, разбитые жизни. Слова этого придурка эхом отдавались в моей голове, насмехаясь надо мной, душа меня под их тяжестью.

Внутри начала закипать ярость, та самая ярость, от которой хочется разорвать мир на части. Она захлестнула меня, как лесной пожар.

Я уставился на него, мои глаза горели ненавистью.

— Ты хочешь, чтобы я заговорил? — я зарычал. — Как насчет того, чтобы спросить что-нибудь, на что стоит ответить, например, почему твоя мама была такой дешевой шлюхой, или почему ты оказался таким унылым, жалким куском дерьма?

Его лицо исказилось от гнева, но прежде чем он успел отреагировать, я, скорее почувствовал, чем услышал звук — внезапный порыв воздуха мимо моих ушей.

Затем все взорвалось.

Взрыв ударил из ниоткуда, в воздухе разлетелась шрапнель. Мои легкие наполнил дым, густой и удушающий, обжигающий, как кислота. Я закашлялся, подавившись, мое зрение затуманилось от внезапной яркой вспышки света.

Крики эхом отдавались вокруг меня, но они были далекими, как будто я слышал их из-под воды. Я попытался встать, но боль в ребрах была невыносимой, каждый вдох отдавался кинжалом в груди.

Было слишком поздно просить прощения, не то чтобы меня это волновало. Я никогда не молился и не собирался начинать сейчас.

Религия в любом случае была дерьмом. Если бы Бог был реален, Ему было бы наплевать на то, что с нами здесь произошло. Он не собирался останавливать резню моей команды, и уж точно не собирался привлекать этих больных ублюдков к ответственности.