“Порядочный семьянин”.

От этих слов, сказанных с такой лёгкостью и верой, становится так мерзко, так гадко, что я чуть ли не фыркаю. Звук вырывается сам собой. Это не смех, а что-то горловое, удушливое.

— Алиса, ты… в порядке? — гораздо тише говорит Катя. И в её голосе теперь не просто тревога, а настоящая, леденящая догадка.

Я смотрю на свою ногу, на то, как пенка постепенно тает на ожоге. Другой рукой держу телефон. И все, что держалось… все плотины, возведенные моим организмом за ночь, рушатся.

Знаете, это то самое чувство, когда ты держишься, пока твой мир разлетается на осколки, ты стоишь. Ты сильный. Ты уверен, что справишься со всем. А потом у тебя выскальзывает из рук тарелка, которую ты моешь. Обычная тарелка. И этот мелкий, бытовой провал, эта крошечная неудача, становятся последней каплей. И плотину прорывает.

Я не могу остановиться. Слезы текут горячими, солеными ручьями. Они обжигают щеки сильнее, чем чай. Я просто сижу, опершись лбом о свою холодную руку и плачу. Громко, безудержно, захлебываясь. Не в силах ничего сказать. Не в силах даже дышать нормально.

— Алиса! Алиса, ты там как?! — голос в трубке становится встревоженным, почти паническим. Я слышу, как на том конце что-то роняют, хлопает дверь.

Я пытаюсь вздохнуть, но получается только судорожный, истеричный всхлип. И из этого всхлипа, из этой бездны, вырываются слова. Те самые, которые я не могла произнести вслух даже для себя.

— Он…, — задыхаюсь. — Он… у него ребёнок от другой. И он это скрывал, — пауза. Ещё один мой судорожный вдох. — Кать, у него есть трехлетняя дочь.

На том конце тишина. Глухая, оглушительная тишина. Но она меня не волнует. Мне просто нужно было сказать это вслух. Выплеснуть эту чёрную, отравляющую правду. Произнести то, что мой мозг отказывался осознавать всё это время. Произнести эту правду вслух, чтобы она стала окончательно реальной.

— Алиса…, — голос Кати доносится через мгновение. Он дрожит, но в нём нет растерянности. Только решимость. Стальная, несгибаемая решимость. — Ты меня слышишь?

— Да, — всхлипываю я, чувствуя, как боль, наконец отпущенная на волю, разрывает мою душу на мелкие, окровавленные клочья.

Вот, тот самый эффект. Вот они, последствия. Боль настолько нестерпимая, что хочется выть, биться головой о стену, лишь бы заглушить это рвущееся изнутри нытьё. Я стараюсь взять её под контроль, заглушить, заставить замолчать. Но разве можно остановить цунами?

— Слышу, — выдавливаю я через силу, стиснув зубы.

— Я сейчас же приеду. Ты меня слышишь? Я выезжаю прямо сейчас. Жди меня. Ключ… так. Запасной ключ, — на том конце что-то брякает, шуршит, падает. — Нашла! Жди меня. Ясно? И не двигайся. Не смей никуда выходить!

Она отключается. И мои руки тут же бессильно свисают вниз. Телефон падает на мягкий ковер. Я смотрю на ожог, на пятно, которое становится все краснее и болезненнее, и понимаю, что не могу ничего сделать. Не могу даже нормально нанести лекарство. Пальцы не слушаются.

Точно так же, как и с моей жизнью. Только здесь я хотя бы могу превозмочь боль и нанести пенку. Снять хоть каплю болевого синдрома. А пластыря для разорванной на части души ещё не придумали. И вряд ли когда-нибудь придумают.

Глава 11

Алиса

Дверь в квартиру открывается с мягким щелчком. Я слышу знакомые, быстрые шаги по прихожей. Катя. Как она добралась так быстро? Сколько времени я просидела на полу, глядя на расползающееся по ноге красное пятно? Время потеряло всякий смысл.

— Алиса? Девочка моя! — ее голос доносится из коридора, полный тревоги.

Она появляется в дверях. Её лицо, обычно смеющееся и озорное, сейчас искажено испугом и состраданием. Она бросается ко мне, опускается на колени и прижимает меня к себе с такой силой, что, кажется, хочет вдавить в себя, защитить от всего мира.

Я замираю на секунду, а потом, недавно высохшие слёзы снова выступают на глазах. Я пытаюсь их смахнуть тыльной стороной ладони, отчаянно пытаясь не быть слабой, не показывать всю глубину своей боли. Но они не поддаются. Они текут и текут, бездумно, бесконтрольно, не думая останавливаться.

— Давай, родная, поплачь, — шепчет она прямо мне в волосы, пока её рука нежно гладит мою спину. — Выпусти эту боль. Давай, не сдерживай себя.

И я плачу. Не тихо, не сдержанно, а так, как плачут дети. Громко, безутешно, захлебываясь воздухом и собственными рыданиями. Я обнимаю её, вцепляюсь в её куртку и плачу, пока глаза не начинает пощипывать, пока в горле не перестаёт стоять ком. А она не спрашивает ничего. Не говорит пустых утешительных слов. Она просто держит меня. Поглаживает по спине ровными, успокаивающими движениями. И в этот миг, я до боли, радуюсь тому, что когда-то, давным-давно, дала ей запасной ключ.

Максим тогда со мной спорил. Говорил, что не надо, что нельзя доверять никому, даже лучшей подруге, что это наша частная территория. Это была одна из наших самых серьёзных, хоть и тихих, ссор. Но я всё же настояла на своём.

Катя не раз выручала нас: то проверка газа, когда мы задерживались на даче, то встретить доставку, то полить цветы, пока нас нет. Она никогда не отказывала и никогда не просила ничего взамен, хотя ей ехать до меня минут сорок без пробок.

И вот сейчас. Она здесь. Рядом со мной. Утешает меня в своих объятиях. И если бы у неё не было этого ключа, я бы, наверное, даже не встала, не открыла ей дверь. Я просто захлебнулась бы в собственной боли, сидя на этом холодном полу.

— Всё, всё, тише, — её голос звучит как якорь. — Я понимаю, что у тебя только сейчас пришло осознание. Что тебе надо это выплеснуть. Лучше?

Она спрашивает успокаивающим шёпотом, и я киваю, уткнувшись носом в её плечо. Всхлипываю, прижимаю её к себе ещё сильнее, вдыхаю знакомый запах её духов и шампуня. Это запах безопасности, запах другой, нормальной жизни.

Я постепенно успокаиваюсь. Не сразу. Ещё какое-то время я всхлипываю на её плече, но вскоре эти рвущиеся наружу дикие эмоции наконец стихают. Они не исчезают, но становятся не такими острыми, не такими осязаемо болезненными. Как будто я вновь освободила переполненный до краев сосуд внутри себя, и теперь в нем осталось место для чего-то, кроме боли.

— Ну вот, теперь другое дело, — наконец говорит она и осторожно отстраняется. Держит меня за плечи, смотрит прямо в глаза. Её взгляд тёплый, но собранный. — Легче?

— Да, — хриплю я ещё заплаканным голосом. — Прости. Я не знала, когда меня накроет. Твой голос сработал как спусковой крючок. Плюс этот чай…, — я указываю на своё бедро, где краснеет ожог.

— Да ладно тебе про “прости”. Сейчас лучше?

— Да. На порядок, — еще раз шмыгаю носом, чувствуя, как странная, осторожная уверенность медленно возвращается ко мне, заполняя собой каждую клеточку тела. Она не вытесняет боль, а становится её фоном. Заставляет меня выпрямить спину, расправить плечи и сделать свой первый по-настоящему глубокий, ровный вдох за эти два дня.

— Вот и отлично. Теперь я тебя узнаю, — улыбается Катя, и в ее глазах светится облегчение. — Теперь это моя Алиса.

Я смотрю на неё, пытаюсь ответить улыбкой, но у меня не выходит. Получается какая-то кривая, болезненная гримаса.

— А вот натягивать маски при мне даже не думай, — тут же вставляет она, глядя на меня с лёгким, знакомым осуждением. — Мы с тобой столько лет вместе, а ты хочешь показать мне, что умеешь играть?

— Нет, прости, — вздыхаю я. — Наверное, рабочая привычка.

— В сторону рабочие привычки. Лучше расскажи, что случилось. Всё, с самого начала.

Она становится серьёзней. Поднимается, помогает мне встать, и мы идём на кухню. Садимся за стол. Она наливает две кружки чая. Одну ставит передо мной. Вторую возле себя.

— Вот теперь, я тебя слушаю, — заявляет она с полной уверенностью.

Глава 12

Алиса

Я смотрю на Катю, прикрываю глаза, делаю еще один глубокий вдох и начинаю. Рассказываю ей всё. Без оглядки, без мысли, что она обо мне подумает. Я просто излагаю факты так, как делают это на консультации мои клиенты. Чётко, последовательно.