— С ними? Это в смысле с любовницей и ее ребенком?

— Да. В одной квартире. Представляешь? Я не выдержу, — голос срывается. Голова невольно падает на стол, ударяясь об него с глухим стуком.

— И что ты думаешь по этому поводу? Если не к нему, то куда?

— К тебе пока, — я смотрю на него. — Если можно.

— Да без проблем. Мне не жалко, — Кир отмахивается. — Но ты же не будешь жить у меня вечно. Лучше подумай, что делать дальше.

— Думаю, — вздыхаю я. — Только в голове каша.

— Слушай, — Кир наклоняется ко мне, — а к матери почему не идёшь?

Я молчу. Потому что этот вопрос я сам себе задаю, но ответить на него страшно.

— А если не примет? — говорю я тихо, чувствуя, как стыд заполняет меня изнутри. Стыд перед мамой за то, что я так себя повел с ней. За то что не поверил. За то что не стал слушать. — Я же по сути оставил ее, когда нужен был больше всего. Сказал, что она врёт, что папа не такой. Ушёл, даже не попрощавшись. Она, наверное, думает, что я предатель.

— Не наверно, друг. Она определенно считает именно так, и она в этом полностью права, — кивает Кир. — Но она же мать.

— И что?

— А то, что матери, они такие. Даже если обижены, всё равно ждут. Думаешь, я со своими родителями никогда не ссорился? Ссорился. Без этого никуда. А потом осознавал, что натворил и сам к ним шел, извинялся, просил прощения. Главное же — осознать, что ты совершил ошибку, признать её, сделать вывод и больше никогда ее не повторять. А вот прятаться по кустам — это уже не нормально.

— Тут другое, — качаю я головой. — Тут не просто поссорился. Тут я, по сути, выбрал не её. Я сам ушёл. Сам, понимаешь?

— Понимаю. Но если ты сейчас не придешь к ней, если будешь дальше молчать, ты себя еще глубже закопаешь. Она подумает, что тебе плевать. Что ты не ошибся, а сделал выбор. Выбор, понимаешь? Это уже не про оступиться, а про решение взрослого человека.

Я смотрю на него. Кир вообще-то редко бывает таким серьёзным. Обычно мы ржем, тупим, в игры рубимся. А тут он рассуждает, как взрослый. Так, как должен был рассуждать я.

— Ты прав, — выдыхаю я. — Наверное.

— Не наверное, а точно, — отрезает он. — Иди к ней. Прямо сейчас. Ночь, конечно, но это даже лучше. Придешь, скажешь всё как есть.

— А если не откроет?

— Откроет, — уверенно говорит Кир. — Ты её плохо знаешь, что ли?

Я вспоминаю маму. Её глаза, когда она говорила мне правду. В них была боль, но не злость. Она не злилась. Она просто… говорила. А я не слушал.

— Ладно, — решаюсь я. — Пойду.

— Сейчас? — удивляется Кир. — Уверен, что справишься?

— А чего тянуть? Сам же сказал, что не надо затягивать с таким.

— Ну давай, — Кир протягивает мне кусок пиццы. — На дорожку хоть перекуси.

Я мотаю головой. Не лезет.

Телефон в кармане вибрирует. Достаю. Сообщения от отца. Несколько штук.

“Адрес скинул, как проистеришься, иди сюда. Всё равно тебе идти больше некуда, так что не страдай фигней”.

Я читаю и чувствую, как внутри всё переворачивается. Не от обиды, а от какого-то гадливого чувства. Он не понимает. Совсем не понимает.

Закрываю сообщения. Убираю телефон. Поднимаюсь со своего места. Кир тоже встаёт, провожает до двери.

— Если что звони, — говорит он. — Я тут.

— Спасибо, Кир. Реально. За то, что мозги промыл.

— Да ладно, — он хлопает меня по плечу. — Иди уже. И давай, мирись там с мамой. Надо уметь признавать свои ошибки.

Я киваю. Надеваю куртку и уже в дверях оборачиваюсь.

— Пожелай мне удачи.

— Удачи, друг. Иди.

Дверь закрывается. Я стою в подъезде, смотрю на часы. Почти два ночи. Мама, наверное, спит. А может, и нет.

Выхожу на улицу. Мороз щиплет щёки. Я иду вперед, и внутри всё дрожит. Не от холода. От страха. Что она не откроет. Что не простит. Что я всё испортил.

Но Кир прав. Надо идти. Надо попробовать. Потому что, если я сейчас не приду к ней, то я никогда себе этого не прощу.

Глава 31

Алиса

Я сижу на кухне, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем. За окном глубокая ночь, город затих, только редкие машины проезжают где-то вдалеке. Перед глазами до сих пор стоит то видео. Артём за столом в ресторане. Напряженный, чужой. Эта женщина с её приторной улыбкой. Ребёнок, которого он скрывал три года. И Максим, снимающий всё это на телефон, чтобы доказать мне, какой он молодец.

Телефон на столе взрывается резкой вибрацией. Я вздрагиваю, проливая чай на стол. Смотрю на экран. Номер незнакомый, время уже половина четвертого ночи. Кто звонит в такое время?

Тянусь, чтобы сбросить, но что-то щёлкает в груди. Какая-то внутренняя сигнализация, материнское чутьё. И палец сам нажимает: “ответить”.

— Алло? — мой голос хриплый, испуганный.

— Здравствуйте, это старший сержант полиции Петренко, — сухой, официальный голос режет слух. — Беспокою из отделения. Вы Алиса Семёновна Горская, мать Артёма Горского?

Сердце проваливается куда-то в живот. Я вскакиваю, кружка падает на пол и разбивается вдребезги, но я даже не смотрю.

— Да, это я. Что случилось? С ним всё в порядке?

— С ним всё хорошо. Не волнуйтесь вы так, — голос полицейского чуть смягчается. — Но ваш сын ввязался в драку. Сейчас он у нас в участке. Поскольку ему нет восемнадцати, мы не можем отпустить его без вашего личного присутствия. Вам нужно приехать, забрать его и подписать бумаги.

— Драка? — я хватаюсь за стену, потому что ноги подкашиваются. — Он ранен? Что с ним?

— Лёгкие повреждения, от госпитализации отказался. Приезжайте, вам на месте всё объяснят.

— Еду, — выдыхаю я. — Сейчас буду. Спасибо.

Бросаю трубку и понимаю, что руки трясутся. Мелко, противно, неконтролируемо. Драка. Мой сын. В полиции. Ночью.

Я мечусь по квартире, не попадая в рукава куртки. Ключи, где ключи? На тумбочке. Хватаю их. Бросаю телефон в карман. Деньги. Вылетаю в подъезд, нажимаю кнопку лифта, но не могу ждать. Бегу по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

На улице мороз обжигает лицо, но я не чувствую. Ловлю такси у подъезда, повезло, что он только что кого-то привез и еще не успел взять новый заказ. Называю адрес, водитель что-то говорит, но я не слышу. В голове только одно: с ним всё хорошо. С ним всё хорошо. Но что значит “лёгкие повреждения”? Синяки? Ссадины? Или что-то серьёзнее?

Такси еле ползёт, хотя ночью дороги пустые. Каждая минута — вечность. Я сжимаю руки в кулаки. Надо держаться. Ему сейчас нужна спокойная мать, а не истеричка.

Наконец, отделение. Серое здание с тусклым светом в окнах. Я вылетаю из машины, бегу к двери. Подхожу к дежурному.

— Я по поводу сына. Артёма Горского. Мне звонили.

Дежурный, молодой лейтенант, кивает, сверяясь с журналом.

— Алиса Семёновна? Проходите, второй этаж, кабинет двенадцать. Вас проводить?

— Сама найду.

Лечу на второй этаж, путаясь в коридорах. Стучу в дверь, не дожидаясь ответа, вхожу.

И вижу его. Мой сын сидит на стуле у стены, ссутулившись, прижимая к лицу какую-то окровавленную тряпку. Увидев меня, он дёргается, хочет встать, но я уже рядом.

— Сиди, сиди, — командую я и начинаю осмотр, как заправский фельдшер.

Рука разодрана в кровь, костяшки сбиты. На щеке огромный синяк, уже начинающий темнеть. Под носом запекшаяся кровь, губа разбита. Он поднимает на меня виноватые, уставшие, но живые глаза.

— Мам, я…

— Молчи, — перебиваю я, продолжая осмотр. — Голова не кружится? В глазах не двоится?

— Нет, всё норм, — мычит он из-под тряпки.

Позади слышится покашливание. Я оборачиваюсь. За столом сидит полицейский, тот самый старший сержант, судя по нашивкам. Мужчина лет сорока, усталый, но доброжелательный.

— Присаживайтесь, Алиса Семёновна, — кивает он на стул. — Я вкратце обрисую ситуацию.

Я сажусь, но не свожу с сына глаз.

— Ваш сын, — начинает полицейский, листая бумаги, — сегодня ночью он вмешался в конфликт. Трое молодых людей приставали к девушке, пытались затащить её в машину. Прохожие, как обычно, прошли мимо. А ваш парень не прошел.