Артём стоит, доставая что-то из кармана куртки. Увидев меня, он улыбается своей обычной, немного ленивой улыбкой.

— О, ты тут, — улыбается он.

— Да, отец сказал, что ты останешься у друга. Всё хорошо?

— Да, — он пожимает плечами. — Просто решили посидеть все вместе, раз пятница. Там у него предки новую игру купили для приставки.

— Футбол? — улыбаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Аааа, смекаешь, да? — смеётся он, и в его глазах мелькает одобрение. Я ещё не совсем отстала от жизни.

— Смекаю, смекаю, — отвечаю я, уже привыкшая к его подобным разговорам. Другое поколение. Свои словечки, фразы, мемы. Сначала они меня слегка раздражали, а сейчас я готова слушать их часами, лишь бы этот момент, этот хрупкий мир, продлился ещё немного.

— Тогда отлично. Мам, я к себе тогда пока пойду. У нас, кстати, есть, что перекусить.

С кухни выходит Катя. Её лицо уже приветливо улыбается.

— О, тёть Кать! А вы тут как?

— Зашла к твоей маме в гости, — легко отвечает она. — Надо же иногда культурно пообщаться, а не только в телефоне чатиться.

— А, ну понятно, — кивает Артём. — Вы там, надеюсь, винишко из холодильника не всё выпили?

— Мы не пили, — спокойно говорю я, хотя внутри всё сжимается от его непринужденного тона. Он живёт в том мире, где всё ещё нормально.

— Это вы молодцы, — бросает он и уже направляется к своей комнате.

— Я, наверное, пойду, — Катя кивает в сторону уходящего сына, а потом смотрит на меня. Её взгляд говорит яснее слов. Он буквально кричит: “Вам надо поговорить. Сейчас. Пока не поздно”.

Я киваю в ответ.

— Хорошо.

Она проходит в коридор, начинает обуваться. Надевает свою совсем тонкую осеннюю куртку.

— Катя, там лето что ли? — ворчу я, переключаясь на бытовые мелочи, чтобы не сойти с ума. — Заболеть решила?

— Да, знаешь, как-то не до этого было, — отмахивается она. — Схватила, что первое под руку попало, и к тебе.

— Ладно… Спасибо, что приехала. Без тебя я бы, наверное, с ума сошла со своей болью.

— Не переживай. Я всегда рядом. Как этот… Чип и Дейл! — смеется она, пытаясь разрядить обстановку. — Давай. Я буду держать за тебя кулачки, а ты как поговоришь, сразу звони. А если все пойдет не по плану, то лучше приезжай. Можно без звонка.

— Хорошо.

Она уходит. Я закрываю за ней дверь. Звук щелчка замка снова кажется таким громким в тишине. Я оборачиваюсь, прислоняюсь спиной к двери и смотрю вглубь коридора.

Всего десять шагов до его комнаты. Потом два шага направо от моей спальни. Расстояние, которое я преодолевала тысячи раз, чтобы позвать к ужину, чтобы сказать, что пора спать, чтобы просто проверить, как он. Обычное, домашнее расстояние.

Сейчас оно кажется огромным. Бескрайним полем, усеянным минами. Каждый шаг отдается эхом в моей пустой грудной клетке. Каждое слово, которое я ему скажу, навсегда изменит его мир. И мой.

Мне потребуются все мои силы, вся моя любовь к нему и вся моя боль, чтобы преодолеть эти десять шагов и постучать в его дверь. Чтобы начать тот разговор, после которого ничего уже не будет по-прежнему. Ни для него. Ни для меня.

Глава 14

Алиса

Подхожу к двери в комнату сына и тихонько стучу. Сердце бьется где-то в горле. Артем подросток. Его вспыльчивость — это его суть в этом возрасте, но выбора у меня нет.

— Да? — раздается из-за двери.

— Можно? — толкаю дверь вперед, переступая порог его комнаты.

— Мам, что-то случилось? — спрашивает Артём, стоя посреди своей комнаты.

Он смотрит на меня с лёгким прищуром, в котором читается не детская напряжённость. Он чувствует, как воздух в квартире становится тяжелым.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя хоть каплю уверенности, но, кажется, ничего не получается.

— А тётя Катя что у нас делала? — спрашивает он на опережение, и я замечаю, как в его голосе скользит легкое подозрение, предчувствие.

— Она приходила поговорить со мной. Артём, нам нужно с тобой кое-что обсудить, — произношу я. Каждое слово выходит туго, будто я вытаскиваю его из глубокой, вязкой трясины.

— О чём? — он еще не подозревает, что его ждет, но я уже кончиками пальцев, всем нутром ощущаю, как земля уходит из-под его ног. Как сейчас дрогнет, а потом рухнет его мир.

— Дело в твоём отце. Мы… мы с ним будем разводиться. В ближайшее время.

Я говорю Артёму правду, глядя прямо в глаза. Не отвожу взгляд, даже когда вижу, как его лицо сначала озаряется недоумением, потом скептицизмом. Вижу, как его мир, такой прочный и понятный, начинает трещать по швам.

— Чего? — он моргает. — Мам, что за шутки в такое время? Какой развод? Ну ты даёшь, — усмехается он. — У тебя вроде уже возраст, чтобы так шутить, — пытается отшутиться он.

Затем проходит мимо меня, подходит к стулу, скидывает толстовку и бросает её на его спинку с привычным, размашистым жестом. Он отворачивается, начинает что-то искать на столе, делая вид, что это просто неудачная попытка пошутить.

— Артём, посмотри на меня.

— Мам, да хватит. Я не хочу слышать подобные шутки. Это не смешно. Слушай, а у нас что сегодня на ужин? Я дико голодный.

— Артём! — я чуть повышаю голос, не кричу, а просто придаю ему твердость, чтобы вернуть себе и ему хоть тень контроля. — Я не шучу. Я говорю тебе правду. Мы с твоим отцом разводимся. В ближайшее время я подам на развод. Тебе стоит подумать, с кем из нас ты останешься, так как ты уже довольно взрослый и имеешь право выбора.

Он замирает. Стоит ко мне спиной, с рюкзаком в одной руке. Его плечи напрягаются. Он медленно поворачивается. Смотрит на меня. И в его глазах я вижу ту самую секунду, когда до него доходит. Это не шутка. Мама не шутит таким тоном. Мама никогда не смотрит на него пустыми, выжженными глазами.

— То есть ты говоришь, что вы разводитесь... на полном серьёзе? — его голос становится тише, глуше.

— Да, — тяжело выдыхаю я.

— И почему же?

Потому что твой отец… У твоего отца… Слова застревают в горле, образуя болезненный, колючий ком. Я заставляю себя произнести их. Чётко. Без дрожи.

— У твоего отца есть другая женщина. И… ребёнок.

Артём слегка отшатывается. Его лицо бледнеет.

— Нет, мам. Этого не может быть. Ладно, я еще могу понять развод, не сошлись характерами, поссорились и эмоции взяли верх, но то, что ты говоришь сейчас…, — он мотает головой, как бы отгоняя назойливую муху. Но в его глазах уже не уверенность, а паническое отрицание.

— К сожалению, это правда. У него растет дочь. О которой я не подозревала. Ей три года. Она реальна, Артём.

Я вижу, как ему больно. Вижу, как эта боль отражается в его глазах. В тех самых, что так похожи на глаза его отца. Но я обязана сказать всё как есть. Он должен знать всю чудовищную правду, чтобы понять. Чтобы осознать, что это не просто ссора, где мама и папа поругались и разошлись на ровном месте. Это удар. Подлый, расчетливый удар от его отца. Удар по мне. По нашей семье. По всему, во что мы верили все эти годы.

Он стоит, сжав кулаки. Дышит часто, рвано. И внезапно с какой-то неприсущей ему остервенелостью швыряет рюкзак в стену. Тот ударяется с глухим стуком и падает на пол. Учебники, канцелярия, все рассыпается по полу.

— ТЫ ВРЁШЬ! — кричит он, и его голос, ломающийся на взрослый баритон, полон такой ярости и боли, что мне хочется закрыть уши. — Мой папа не такой! Он бы так не поступил! Это ты всё выдумала! От скуки! От… от зависти!

Его неверие бьёт меня с новой, неожиданной силой. Больнее, чем холодное признание Максима. Больнее, чем вид той девочки. Потому что это мой сын. И он выбирает не верить мне. Он выбирает обвинить меня. Я чувствую, как между нами в эту секунду проходит глубокая, ледяная трещина. Она растёт, расширяется, угрожая разломить нас навсегда.

— Артём, тебе придётся принять этот факт, — говорю я, и мой голос звучит устало, но без колебаний. — Я всё видела собственными глазами. И я могла бы списать на то, что мне показалось. Но он сам во всём признался. Он сам сказал, что это правда. Что та девочка — его дочь.