Представь, если б Максим…, — проносится в голове чёрной искрой, но я резко, почти физически отгоняю эту мысль. Непрофессионально. Нельзя.

Я делаю глубокий, медленный вдох, позволяя своей тренированной реакции взять верх. Моя задача — быть для этой женщины главной поддержкой и опорой, а не проигрывать свои гипотетические кошмары в голове.

— Тамара Ивановна, — начинаю я, и мой голос звучит спокойно. — Спасибо, что доверились. Давайте для начала просто подышим. Вместе. Глубокий вдох… и медленный выдох. Еще раз.

Она покорно, как ребенок, начинает дышать, всхлипывая на выдохе. Через пару минут дрожь в ее руках чуть стихает.

— Вы рассказали самое главное, — продолжаю я. — И я слышу, как вам больно. Как страшно за дочь. Но давайте разберемся в ситуации. Ваша дочь взрослый человек. Совершеннолетняя, как я понимаю.

— Двадцать семь лет, — шепчет она.

— Хорошо. Ее выбор, даже если он причиняет вам невыносимую боль, мы с вами не можем отменить. Мы можем только принять этот факт. Как данность. Прямо сейчас, в этой комнате, давайте попробуем это сделать. Не одобрить, а принять. Как погоду за окном. Сейчас идёт снег. Мы не можем его остановить, но можем зайти под крышу или накинуть капюшон на голову.

Она смотрит на меня с немым вопросом, словно ищет в моих словах подвох, разрешение на свою ненависть к тому мужчине.

— Я не защищаю его поступок, — чётко говорю я, ловя ее взгляд. — Мы говорим не о нём. Мы говорим о вас и вашей дочери. И о вашем внуке. Он ведь уже есть?

— Внучка. У меня внучка. Три годика, — кивает она, и в её глазах мелькает что-то тёплое.

— Отлично. Она любит свою маму?

— Обожает. Она для нее весь мир.

— Вот видите. Сейчас самое важное — чтобы этот мир был для нее как можно более безопасным и любящим. А для этого вашей дочери нужны силы. Уверенность. А откуда им взяться, если её мама, самый близкий человек, осуждает ее выбор каждый день?

Тамара Ивановна опускает голову.

— Я не осуждаю… Я просто…

— Вы боитесь. Я понимаю. Хотите уберечь. Это естественно. Но ваша тревога, ваши попытки её “вразумить”... они работают? Вы меняете ситуацию?

Она молча качает головой.

— Нет. Мы только ссоримся. Она говорит, что я её не понимаю, и хлопает дверью.

— Значит, этот путь ведет в тупик. Это говорит о том, что вы отдаляетесь друг от друга, а она остаётся один на один со своей сложной ситуацией. И ребёнок чувствует это напряжение.

Я делаю паузу, давая ей переварить.

— Есть другой путь. Он намного сложнее для вас. Он требует от вас титанического усилия. Но он единственный, который может что-то изменить к лучшему. Попробуем?

Она снова кивает, уже с крошечной искоркой интереса сквозь слёзы.

— Вам нужно постепенно перестать контролировать ее жизнь. И стать… просто мамой. А ваш дом, должен быть, местом, куда можно прийти, не боясь обвинений. Сейчас ваши отношения с ней — это поле боя вокруг этого мужчины. Давайте уберем его с этого поля. Давайте поговорим с ней не о нём, а о ней самой. Как она себя чувствует? Что ее радует? Тяжело ли одной с ребёнком? Нужна ли помощь с малышкой?

— Но как я могу её не спрашивать? Как молчать? — в ее голосе снова звучит паника.

— Не молчать. Говорить о другом. Ваша задача — выстроить новые границы. Ваша тревога — это ваша тревога. Вы имеете на неё право. Но это не повод выливать её на дочь. Это повод… прийти сюда, ко мне, поговорить, проработать проблему. Ваша дочь не может нести ответственность за ваши чувства по поводу ее выбора.

Я вижу, как ей тяжело. Эти установки ломают всю её картину мира, где мать обязана вести ребёнка за руку по правильной дороге.

— А внучка…, — осторожно говорю я. — Она тут ни при чём. Она просто есть. И она любит свою бабушку.

На её губах дрожит подобие улыбки.

— Любит. Она тянется ко мне. Зовёт “баба”.

— Вот на этом и стройте мост с дочерью. Через ребёнка. Приходите к ним, играйте. Говорите с дочерью о внучке, о развитии, о питании. Станьте союзниками в заботе о малыше. Это нейтральная, безопасная территория. И так, шаг за шагом, вы сможете вернуть доверие. А когда она будет вам доверять, возможно, сама начнет говорить с вами о своих сомнениях.

Мы говорим ещё минут сорок. Я даю ей конкретные техники, как остановить себя, когда хочется прочитать нотацию. Как находить маленькие радости в общении с внучкой.

К концу сеанса она выглядит не счастливой, но... расслабленной и слегка отстраненной.

— Спасибо вам, милочка, — говорит она, уже крепче держа сумку. — Хоть кто-то не кидает в меня камни и не говорит, что я плохая мать. А говорит, как быть дальше. Тем более ситуация-то…довольно частая.

Я провожаю её до двери, снова напоминаю о дыхании и предлагаю записаться через неделю. Дверь закрывается.

В кабинете воцаряется тишина. Я подхожу к окну, глядя на вечерний город. Во мне бурлит профессиональное удовлетворение. Я делаю свою работу хорошо. Но под рёбрами, в самой глубине, клубится та самая глухая, личная тревога.

“Ситуация…довольно частая”.

Я слишком живо всё представляю. Слишком хорошо понимаю ту незнакомую жену. Я ловлю себя на том, что ищу в уличной толпе силуэт Максима. И тут же строго одергиваю себя. Паранойя. У него совещание. Он задерживается.

Мысли о Тамаре Ивановне и её дочери не отпускают.

“Женатый мужчина… Не разводится… Живёт на две семьи”.

Фразы крутятся в голове назойливым рингтоном. Я вздрагиваю от звонка телефона. Максим. Голос бодрый, деловой.

— Алис, я задерживаюсь. Не жди, ужинай без меня.

— Хорошо, — автоматически отвечаю я. — Давай только не слишком поздно.

— Постараюсь. Люблю тебя. Целую.

Он кладёт трубку. Я стою с телефоном в руке, глядя на тёмный экран.

“Люблю тебя. Целую”.

Обычные слова. Но почему-то сегодня они отдаются в пустоте. Я встряхиваю головой, как будто сбрасывая налипший мусор чужих проблем. Усталость. Просто профессиональная деформация и усталость.

Дорога домой проходит в борьбе с этими навязчивыми мыслями. Я включаю музыку погромче, пробую планировать завтрашний день, думаю о подарке Артёму. Но фоном, как назойливый шум, звучит:

“А вдруг?”

— Алиса, соберись! Ты же психолог, а не истеричка! — ругаюсь я вслух на пустой дороге.

Но тревога, тупая и необъяснимая, сидит где-то глубоко в солнечном сплетении. Как холодный, тяжёлый камень. Я думаю о том, как рассказала бы об этом Максиму. Мы бы посмеялись над моей мнительностью. Это бы помогло.

Мне просто надо выговориться. Но нельзя. Врачебная тайна. Позже. Когда выйдет срок давности… я обязательно расскажу ему.

И от этой мысли становится чуть легче, или...нет?

Глава 3

Алиса

Весь вечер я не могла выбросить из головы историю Тамары Ивановны. Она поселилась у меня в затылке жужжащей, навязчивой мыслью. Максим, как и сказал, пришел поздно. Слишком поздно. Я уже спала и сквозь сон услышала его тихие шаги в квартире. Он подошел ко мне. Наклонился. Поцеловал.

— Прости. Я как обычно задержался, — прошептал он, а на утро его уже не было дома, хотя я встала когда еще не было даже восьми.

Странные сомнения, терзающие меня со вчерашнего дня, разъедают изнутри. Беру телефон и набираю его номер.

— Алло? — мягко раздается в динамиках.

— Привет. Ты где в такую рань? Разве у тебя сегодня работа не с одиннадцати?

— Да тут… внепланово выдернули. Не стал тебя будить. Как спалось? — как-то напряженно спрашивает он.

— Нормально. Ладно, тогда до вечера?

— Да. Давай. Целу…, — как-то резко обрывается связь.

Пару секунд смотрю на экран. Предчувствие бьет в колокола.

— Соберись, Алиса. Тебя ждут клиенты. А потом выходные. Все встанет на свои места. Вы проведете время вместе. Все будет как раньше.

День пролетает на одном дыхании. Работа, клиенты, бумаги. Я кручусь в водовороте событий, забывая обо всем, кроме одного.

Тамара Ивановна.