Алиса

Снег. Он валит с неба безостановочно. Крупными хлопьями, которые всегда вызывали у меня восторг и улыбку. Это всегда было чем-то из детства. Чем-то теплым и радостным, но не сегодня.

Я сижу в машине и смотрю. Смотрю, как дворники монотонно смахивают хлопья со стекла. Чистят обзор всего на секунду, и тут же его заносит.

Туда-сюда. Туда-сюда.

Но мир за стеклом уже потерял свой звук. Я не слышу рокота двигателя, не слышу, как работает печка. Только шум собственной крови в ушах. Глухой, нарастающий гул. Я смотрю сквозь лобовое стекло, но картинка… она абсолютно четкая несмотря на снег. Она не меняется, сколько бы раз дворники не сметали снег. Она остается неизменной. Она отпечаталась у меня в сознании.

Максим. Мой муж. В три часа дня в пятницу Он должен быть на встрече с инвесторами, я точно помню, он сам вчера сказал, чтобы я не ждала его к ужину.

“Совещание будет долгим, Алис. Не жди меня к ужину. Кто знает, может, я приеду далеко за полночь?"

Долгим. Не жди.

Я смотрю прямо перед собой и теперь понимаю, где он задерживается.

Он стоит под козырьком подъезда нового, элитного дома, того самого, про который он в прошлом году говорил:

“Здесь цены взлетят, надо брать”.

Не взяли. Не получилось с ипотекой. Процент взлетел как раз за пару дней до того, как мы собирались ее оформить, и мы решили подождать. Немного подкопить.

А он, видимо, решил все же купить. Правда, не нам. Кому-то другому.

Дворники скользят туда-сюда. И картинка снова четкая.

Он держит на руках маленькую девочку. Лет трёх. Розовый комбинезон, как у конфетки. На шапке два дурацких и до слез отвратительно-милых помпона. Он подбрасывает ее вверх. Она визжит. Я приоткрываю окно. Снег залетает в салон, но это такая мелочь.

Она кричит так, что у меня всё внутри обрывается и падает куда-то в темноту.

— Па-а-па! Ещё! Выше! — смеется она.

Папа. Она говорит это ему. Моему мужу.

Рядом с ними стоит женщина. Молодая. Да что там женщина — девушка. Ему тридцать восемь. Ей, глядя со стороны, от силы около тридцати. Длинные светлые волосы, уложенные в идеальные локоны, прикрытые капюшоном. Дорогая, кажется, норковая шуба в тон его шарфу. Она не просто стоит. Она светится и что-то ему говорит.

Вся сплошное обожание, преданность, счастье. То, что, как мне казалось, я когда-то ловила в своём отражении, глядя на него. Она смотрит на него и на эту малышку, как на самое большое чудо в своей жизни.

Он опускает девочку, но она не убегает, а цепляется за его ногу, как маленькая обезьянка. Девушка подходит к нему. Поправляет шарф.

Её движение небрежно-интимное, привычное, словно отточенное годами. Она целует в щеку. Легко, воздушно. Он улыбается, что-то говорит. Его губы растягиваются в той самой улыбке, которая когда-то заставляла мое сердце биться чаще. А теперь оно просто замерло.

Дворники со скрипом елозят туда-сюда.

Она тянется к нему снова. Не для дружеского "чмока". Она кладет ладони ему на грудь, приподнимается на носках. И целует. Уже не в щеку. Она целует моего мужа в губы. На улице. Средь бела дня. Под падающим снегом, который, кажется, должен был остановить это.

Но снег падает. А его знакомые, сильные руки, которые я знаю каждым суставом, опускаются ей на талию. Он притягивает ее ближе. Отвечает на поцелуй. Наклоняется к ней. Впивается в ее губы с полной самоотдачей. Он поглощен. Он не видит ни снега, ни этого подъезда, ни моего чёрного кроссовера, припаркованного в полусотне метров. Он не видит ничего, кроме неё.

Вот оно. Доказательство. Не смс в телефоне, не духи на рубашке, не задержки до полуночи. А вот это. Живая, трехмерная, цветная картина его предательства. Со звуком. Со светом. С продолжением.

Мышцы ног и рук срабатывают сами. Я толкаю дверь. Ледяной воздух врывается в салон, сбивая с меня оцепенение. Я выхожу. Снег сразу попадает за воротник пальто, тает на коже холодными, противными каплями.

Отлично. Это возвращает в реальность. Не в ту, что была тридцать минут назад, с планами на ужин, с мыслями, не забыть купить сыну новые наушники. А в эту. Суровую, колючую, беспощадную. В реальность, где я не Алиса, успешный психолог с уютным домом и любимой семьёй. В реальность, где я жена, которую только что публично и с жестокой наглядностью предали.

Нога проваливается в снег, но я все равно иду. Не бегу. Иду медленно, будто по тонкому льду. Каждый шаг отдаётся в висках. Они всё ещё не замечают меня.

Девочка отвлекается первой. Она смотрит в мою сторону. Её большие, доверчивые глаза встречаются с моими. И она, эта кроха, плод любви моего мужа к другой женщине, вдруг улыбается мне. Широкой, беззубой, солнечной улыбкой. Она машет мне ручкой в розовой варежке.

Привет, тётя. Смотри, какой у меня папа, — говорят ее глаза.

У меня перехватывает дыхание.

Женщина, следуя её взгляду, оборачивается. Её улыбка замирает, потом медленно сползает с лица. В её глазах мелькает паника, растерянность, а потом странная, виноватая решимость. Она прижимает девочку к себе, делает шаг назад.

Он отрывается от неё, от этого поцелуя, который, кажется, длился вечность. Его взгляд скользит по парковке, находит мою фигуру. Я вижу, как меняется его лицо. Сначала лёгкая досада, будто его отвлекли от важного дела. Потом мгновенное узнавание. Глаза расширяются. В них вспыхивает чистейший, животный ужас.

Он бормочет что-то девушке, резким движением ставя её за свою спину, как будто я несу в себе угрозу. Как будто я здесь чужая. Как будто я ворвалась в их идиллию.

И потом щелчок. Ужас сменяется холодной, железной собранностью. Лицо человека, который попал в катастрофу и уже начал выискивать пути отхода.

Я подхожу ближе. Теперь между нами метров десять. Снег хрустит под моими сапогами. Звук невероятно громкий в этой давящей тишине.

— Алиса…, — начинает он. Его голос хриплый. Он поднимает руку, будто хочет меня остановить, успокоить, но уже слишком поздно.

Глава 2

Днем ранее

Алиса

Мой последний приём на сегодня. В кабинет входит Тамара Ивановна, новая клиентка. Я не хотела записывать ее на и без того тяжелый день, но она очень настаивала. Плакала в трубку. Просила принять ее и я сдалась.

— Здравствуйте, Алиса Семеновна, — шепчет она, и от нее с порога веет таким отчаянием, что воздух сгущается.

Ей всего пятьдесят лет, но выглядит она намного старше. Сгорбленные плечи, тёмное, потухшее лицо. И глаза. Заплаканные, опухшие, красные, будто она не спит несколько суток. Она едва опускается в кресло, как у неё начинают трястись сложенные на коленях руки. Пальцы теребят потрепанный ремешок сумки.

— Алиса Семеновна, я не знаю, что делать…, — ее голос срывается на первом же слове. Она сглатывает, пытаясь собраться. — Моя дочь… У нее ребенок от женатого мужчины. Уже три года. Он всё живёт на две семьи, и этот… этот человек даже разводиться не собирается!

Она выпаливает это, словно давно держала в себе и наконец ее прорвало. Слёзы текут по ее щекам, но она их даже не вытирает. Вместо этого она пристально смотрит на меня.

— Он губит и мою дочь, и жену свою, и ребёночка маленького. Три годика. Это же совсем кроха, а там… у него и его жены неизвестно, есть ли тоже дети. А вдруг там младенец? Или инвалид? Это же ужас. А я свою дочь никак не могу вразумить. Говорю: уходи, не жди, не разведется он. Хотел бы так давно бы сделал это. А она никак. Сердце болит за неё, сил нет. Она же сама потом страдать будет. Всю жизнь испортит. И себе, и ему и всем остальным.

Внутри меня ёкает острое профессиональное сочувствие, наложившиеся на личный, почти суеверный страх. Мое воображение, тут же рисует картинку: я на месте той жены. Незнакомка с ребёнком. Максим, разрывающийся между двумя домами. Лёгкая тошнота подкатывает к горлу.