— Никто не говорит о лжи, — парирует он. — Мы обязательно всё расскажем Артёму, когда он подрастёт. А сейчас… это не его дело. Рановато ему пока в дела взрослых лезть. А ты… Ты же умная женщина, Алиса. Практичная. Ты можешь всё понять.

“Практичная”.

Вот оно, самое страшное оскорбление. Он предлагает мне сделку. Не любовь, не верность, а холодный, расчетливый контракт. Где моя роль — быть “практичной” и терпеть.

Я смотрю на его лицо. На знакомые черты, которые теперь кажутся маской чужого, жестокого человека. И понимаю, что вести дальнейший разговор бессмысленно. Мы говорим на разных языках. Он говорит на языке собственности, статуса и удобства. Я на языке боли, предательства и человеческого достоинства.

Я отступаю на шаг. Физически отдаляюсь от него. От этого разговора. От его “предложения”.

— Нет, Максим, — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало набатом. — Я не могу “понять” тебя. И не буду терпеть подобное неуважение к себе, к нашему сыну, к нашей жизни. Ни дня. Ни часа.

Я вижу, как в его глазах впервые мелькает не раздражение, а что-то другое. Настороженность. Он не ожидал такого категоричного отказа. Он думал, что я сломаюсь, поплачу, а потом соглашусь на его условия. Ведь, “как я без него?”, “мы же столько лет вместе”.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает он, и в его голосе слышится металл.

— Я хочу, чтобы ты ушел прямо сейчас, — говорю я, не отводя взгляда. — Возьми свои вещи и уходи. К ней, в отель, куда угодно. Но не оставайся здесь сегодня.

— Это мой дом, — напоминает он, и его тон снова становится решительным.

— Пока что он наш. Был нашим. Но ты только что сделал всё, чтобы он перестал быть таковым. Уходи. Пока я не устроила скандал, который услышит весь дом. Ты же не хочешь, чтобы Артём узнал обо всем вот так, правда? От соседей?

Я блефую. Но блефую уверенно. И он ведется. Его лицо искажает гримаса злости. Он понимает, что его план “замять и продолжить как ни в чём не бывало” провалился. Что перед ним не сломленная жертва, а женщина, которая не готова соглашаться на его условия.

Он молча смотрит на меня ещё несколько секунд, потом резко разворачивается и уходит из кухни. Через минуту я слышу, как в спальне хлопают ящики комода. Он что-то собирает.

Я остаюсь стоять посреди кухни. Вокруг запах еды, разбитая тарелка в мусорном ведре, пятно на полу. И тишина, которую уже не заглушить. Ярость постепенно отступает, оставляя после себя опустошение и леденящую, окончательную ясность.

Он вернется. Он уходит не окончательно. Он лишь дает мне время “успокоиться”, но он не понимает, что после того, как мои эмоции улягутся я стану той, кем он никогда бы не хотел меня видеть.

Глава 9

Алиса

Щелчок входной двери. Окончательный, неумолимый. Потом тишина. Глубокая, всепоглощающая, как будто в доме выключили не только свет, но и звук. Я стою посреди гостиной, прислушиваясь к этой тишине. Она давит на уши, пульсирует в висках в такт удаляющимся шагам в подъезде, а потом и они стихают.

И когда его физическое присутствие окончательно растворяется за дверью, на меня всей своей чудовищной тяжестью обрушивается всё, что случилось за эти два дня. Не потоком, а лавиной. Она накрывает с головой, сминает, заставляет согнуться пополам.

Тамара Ивановна и её слёзы. Её слова, которые теперь звучат как зловещее пророчество, обращенное ко мне. Я так уверенно давала ей советы, так старательно пыталась отделять чужую боль от своей. А она была зеркалом. Говорящим зеркалом моего будущего.

Муж. Максим. Его лицо на парковке. Сначала счастливое, потом застывшее с ужасом и расчетом. Его голос на кухне. Сначала фальшиво-бодрый, потом холодный и циничный.

Измена. Это слово теперь приобрело плоть, запах, цвет. Запах её духов, которые, наверное, остались на его одежде. Цвет той розовой шапки.

Другая женщина. Молодая, смеющаяся, уверенная в своих правах на моего мужа. Она обнимала его. Целовала его при их дочери. И при мне. Без тени смущения.

И… ребёнок.

Вот этот факт пронзает ледяное оцепенение с новой, невыносимой силой. Не поцелуй с другой. Не мимолетный секс в командировке, на который можно было бы закрыть глаза, придумав оправдание, что он много выпил, закрутилось, пожалел.

Нет. Ребёнок. Живое, трехлетнее, ходячее и говорящее доказательство. Не ошибка. Не случайность. А систематическое, хладнокровное, растянутое во времени предательство. Спланированное. Ложь на годы вперёд.

Это уровень жестокости и цинизма, который моя психика отказывалась принять сразу. Теперь она принимает. И от этого становится физически плохо.

Руки пробирает мелкая, неконтролируемая дрожь. Сначала в кончиках пальцев, потом она поднимается выше, к локтям, сотрясая все тело. Ноги слабеют, становятся ватными. Я словно сама не своя дохожу до спальни, спотыкаясь о порог. Падаю на край кровати, на ту самую сторону, где он спал. Меня передергивает. Я отползаю, прижимаюсь спиной к изголовью, подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. Стараюсь стать как можно меньше. Сжаться в комок.

Мозг, уже не сдерживаемый необходимостью держать оборону, начинает лихорадочно работать. Он ищет причину. Вину. Мою вину. Когда? Что я сделала не так? В какой момент отвернулась, охладела, перестала быть достаточно интересной, достаточно красивой, достаточно… какой?

Чего ему не хватило? Любви? Я говорила ему “люблю” каждый день. Интима? Мы занимались сексом регулярно, не так страстно, как в самом начале наших отношений, но тепло, как два любящих друг друга человека. Я думала, что это даже хорошо. Думала, что между нами такая зрелая, спокойная близость.

А может, ему не хватало заботы? Я готовила его любимые блюда, следила за его здоровьем, гладила рубашки, выслушивала проблемы с бизнесом. Я давала ему всё, что было в моих силах. Всё, что, как мне казалось, нужно.

Но ему стало мало. Он захотел большего. Не дополнительной порции любви от меня, а чего-то принципиально другого. Острых ощущений? Молодой женщины, которая смотрела бы на него с обожанием, без тени бытовой усталости? Подтверждения своей власти, своего статуса? Он, как ненасытный потребитель, рванул туда, где давали ещё. Эгоистично. Бездумно. Совершенно наплевав на любые нормы морали, на клятвы, на общую историю, на сына. На меня.

И ведь я ничего не замечала. Вообще. Все эти годы…. Между нами ничего не изменилось. Он так же целовал меня с утра, уходя на работу. Так же говорил “люблю” по телефону. Обнимал меня ночью во сне. Даже наша сексуальная жизнь оставалась ровной, предсказуемой. И сейчас на меня накатывает волна такого физического, животного отвращения, что желудок сводит спазмом. Меня тошнит.

Он касался её. Этими же руками. Целовал её этими же губами. Спал с ней. Возможно, даже сегодня днём. А потом приходил ко мне домой. К нашей кровати. Ко мне. И… делал вид, что ничего не произошло. Целовал меня. Обнимал. Говорил, что любит.

Меня аж передергивает от этого осознания. Грязь. Я чувствую себя грязной. Оскверненной. Я вскакиваю с кровати, как будто она внезапно стала раскаленной. Ноги еле держат, но я почти бегу в ванную. Нужно смыть. Смыть все его прикосновения со своего тела. Немедленно.

Глава 9.1

Алиса

Включаю горячую воду на полную мощность. Пар быстро заполняет комнату. Я набираю полную ванну, добавляю туда всю пену, что есть, высыпаю целую пачку соли для ванн. Не глядя. Потом срываю с себя одежду, швыряю её в угол, и погружаюсь в почти обжигающую воду. Лежу так минут двадцать, не двигаясь, уставившись в потолок, затянутый паром. Но вода не помогает. Ощущение липкой, невидимой грязи не проходит. Оно под кожей.

Я встаю, вода с шумом стекает с тела. Беру гель для душа, выливаю обильно на жёсткую мочалку. И начинаю тереть. С силой. С каким-то остервенением, злостью, направленной и на него, и на себя, за то, что подпустила его так близко.