Оборачиваюсь.

На пороге стоит Алиса. Смотрит на нас круглыми глазами. В одной руке пакет с продуктами, в другой ключи. Лицо бледное, глаза огромные.

— Артём? — голос её срывается. — Максим?

Она переводит взгляд с меня на сына, с сына на меня. Видит нас в этой нелепой позе. Я обнимаю, он вырывается. Видит путёвку, валяющуюся на полу. Видит выражение моего лица.

Тишина. Гулкая, страшная тишина.

Глава 41

Алиса

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, и в моем голосе не страх, не удивление, а ледяное спокойствие.

Он отпускает Артёма. Тот отскакивает, вжимается в стену. Смотрит на меня, на него.

— Я…, — начинает он, но, видимо, не знает, что сказать.

— Мам, — тихо говорит Артём, не сводя с меня глаз. — Мам, он пришёл. Он пытался... не знаю, что он пытался. Путёвку какую-то принёс.

Я перевожу взгляд на путёвку на полу. Смотрю на неё несколько секунд, потом снова на него.

— Уходи, — говорю я ровно, без эмоций. — Немедленно.

— Алиса, я просто хотел поговорить с сыном...

— Я сказала, уходи, — повторяю я. — Иначе я вызову полицию. Прямо сейчас.

Я достаю телефон. Смотрю на него в упор. Понимаю, как глупо это выглядит. Вызвать полицию, когда собственный муж пришел в квартиру, но это первое, что приходит в голову.

— Ладно, — поднимает он руки. — Я ухожу.

Он подбирает путёвку, сует в карман. Идет к выходу мимо меня. В прихожей сталкивается со мной плечом, но я не двигаюсь. Секунда и я смотрю на закрытую дверь, которая только что захлопнулась, и не могу пошевелиться. В руке всё ещё пакет с продуктами. Тяжёлый, пальцы затекли, но я не чувствую веса. Я вообще ничего не чувствую. Только пустоту. И где-то глубоко под этой пустотой начинает разгораться что-то горячее, тяжелое, что я пока не готова назвать.

Он здесь. Он был здесь.

В моём доме. В моей квартире. Где я думала, что я в безопасности. А он просто взял и вошел.

— Мам, я не звал его, я не хотел, чтобы он приходил.

Артём бросается ко мне. Я вижу его только краем глаза. Он двигается резко, порывисто, как будто его пружина разжалась. Глаза горят, голос срывается на какой-то подростковой ноте, которую он обычно так старательно прячет. Сейчас он не прячет ничего.

— Я правда ничего не знал, — говорит Артём быстро, захлебываясь словами, как будто если он не выговорит всё сейчас, то взорвётся. — Я не хотел его видеть. Он пришёл, я просто собирался на тренировку, а он стоял в прихожей, и я… Он сказал, что пришёл поговорить. Я понятия не имею, о чём. Я не звал его, мам, клянусь.

Он смотрит на меня, и в его глазах паника. Настоящая животная паника. Он боится, что я ему не поверю. Боится, что я подумаю, будто они тайно встречаются с отцом. Будто он предал меня. Я хочу сказать ему что-то, но он не даёт, он продолжает, потому что остановиться уже не может.

— Ещё эта путёвка, — выдыхает он, и в его голосе появляется что-то похожее на омерзение. — Он сунул её мне в руки. Какие-то горы, отель, неделя. Он сказал, что это подарок. На прошедший день рождения. Я думаю, он хотел меня купить. Просто взять и купить, как будто я какая-то вещь, как будто… Я не повёлся, мам. Ничего не взял. Я сказал ему, пусть своей любовнице подарит. Я сказал. Я…, — его голос срывается. Он говорит и говорит, а сам сжимает кулаки, пытается держаться, но я вижу, как дрожит его нижняя губа. Я вижу эти дрожащие пальцы.

Он боится. Не отца, а то, что я сейчас подумаю что-то не то. Что я поверю, будто они сговорились. Будто он на его стороне. Будто он все же меня предал.

Боже, как он вообще мог такое подумать?

— Артём, стой.

Я поднимаю руку вверх, стараясь перевести дыхание. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит, перед глазами всё плывёт.

— Я тебя ни в чём не обвиняю, — говорю я, и мой голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Не нужно пытаться оправдываться.

— Мам, но я же…, — он делает шаг ко мне, и в его глазах такая боль, что у меня сердце разрывается.

— Артём, — перебиваю его, и теперь мой голос становится тверже. Я подхожу ближе, смотрю прямо ему в глаза, чтобы он видел, что я не вру. — Я доверяю тебе. Ты слышишь меня? Я доверяю. Я не сомневаюсь в твоем выборе. И мне не нужно, чтобы ты пытался объясняться со мной в вопросе, который касается твоего отца.

Он замирает. Смотрит на меня с надеждой и недоверием одновременно.

Я делаю шаг к нему. Ещё один. И ещё. Я подхожу вплотную, смотрю на этого высокого, неуклюжего подростка, который всё ещё мой ребёнок. Который всегда будет моим ребёнком, и обнимаю его. Крепко, так, чтобы он чувствовал мое тепло, чтобы понял, что я здесь. Что я никуда не ухожу. Я с ним.

И чувствую, как он расслабляется.

Сначала опускаются его плечи. Потом я слышу, как выравнивается его дыхание. Оно перестаёт быть рваным и испуганным. Он утыкается лицом мне в плечо, и на секунду он снова маленький, снова мой, снова тот мальчишка, который бежал ко мне из садика с криком “Мама!”.

— Я думал, ты все поймешь неправильно, — бормочет он куда-то в воротник моей куртки. Голос глухой. — Что ты обидишься на меня. Что решишь, что я…

Он резко замолкает. Не договаривает. Я чувствую, как он напрягается снова, как закусывает губу, чтобы не сказать лишнего. Но я и так знаю. Я всё знаю. Он хотел сказать: “Что я на его стороне”. “Что я предатель”. “Что я такой же, как он”.

— Нет, — говорю я и, отстраняясь, беру его лицо в ладони. — Я ничего такого не подумала. Слышишь меня? Ничего.

Я смотрю ему в глаза. В них всё ещё стоит паника, всё ещё плещется страх, но понемногу он уходит. Я вижу, как он верит мне. Как его плечи опускаются окончательно. Как он выдыхает.

— Твой отец, как выяснилось, способен на многое. Но я верю тебе. Верю, что ты будешь умнее и не поведешься на его провокации.

— Мам, я правда не хотел ничего такого, — выдыхает он, и в его голосе столько облегчения, что у меня самой ком подступает к горлу.

— Я знаю, Артём, — киваю. — Знаю.

Я обнимаю его снова, на этот раз легче, бережнее. Он кладет голову мне на плечо, и я чувствую, как его дыхание становится ровным, спокойным.

Пакет с продуктами всё ещё в моей руке. Я чувствую, как пальцы затекли окончательно, как пластиковая ручка врезается в кожу.

— Пойдём на кухню, — говорю я наконец, и мой голос звучит почти обычно. — Чай поставим. И расскажешь мне всё, что считаешь нужным.

— Мне на тренировку надо выходить. Я и так пропустил очень много. Тренер явно будет не в духе от такого моего поведения, — напоминает он, но голос уже спокойнее. В нем появляется что-то похожее на обычную жизнь. На обычный вечер, когда главная проблема — это опоздал или не опоздал.

— Тогда собирайся. Я знаю, как для тебя это важно.

Он кивает, идет собираться. Я смотрю ему в спину. Широкие плечи, длинные руки, эта его походка вразвалочку.

— Мам, а по поводу отца…., — говорит он вдруг тихо, не оборачиваясь.

— Не волнуйся. Я все понимаю. Собирайся. Не заставляй тренера усомниться в твоих способностях.

— Хорошо. Спасибо, что поверила.

Я думаю о том, что только что произошло. О том, как Максим стоял в моей прихожей. Как он обнимал Артёма. И я видела его лицо. Он был растерян. Удивлён, что его не ждут. Обижен, что его подарок не приняли. Как будто он имел право обижаться. Как будто он вообще имел право здесь появляться.

Я вспоминаю его ключи. Те самые, от нашей квартиры. Которые он не вернул. Которые он использовал сегодня, чтобы войти, когда меня не было.

Он не имел права. Не имел права входить без спроса. Не имел права трогать Артёма. Не имел права делать вид, что он заботливый отец, который просто пришел поговорить и сделать подарок.

Но он пришёл. И он сделает это снова. Я знаю его. Он не умеет проигрывать. Он не умеет отступать. Если он решил, что Артём должен быть с ним, то он будет давить. Будет пробовать снова и снова. Будет использовать любую слабость, любую трещину, но я больше не позволю ему этого сделать.