Тру спину, плечи, живот. Каждое место, которое он целовал. Каждое прикосновение, которое теперь, в ретроспективе, кажется фальшивым, неискренним, оскверненным.

Я тру до тех пор, пока кожа не начинает саднить и гореть, пока рука от монотонного движения не немеет. Но мне всё равно кажется, что этого мало. Что я не смываю, а лишь втираю эту грязь глубже. Кажется, что от этой измены, от этого предательства невозможно отмыться. Что вся эта ложь, этот цинизм, что они уже не снаружи. Они внутри. В моих венах. В крови. В самой сути. Он заразил меня своим предательством, и теперь я ношу его в себе.

Я выключаю воду. Стою под холодными каплями, которые стекают по горячей, растёртой коже. Потом выхожу, накидываю на себя банный халат, не вытираясь. Возвращаюсь в спальню. Дома сегодня прохладно, сквозняк гуляет по комнатам.

Подхожу к кровати. Медленно ложусь на неё, завернутая в халат. Укрываюсь сверху одеялом, которое всё ещё лежало на полу. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

И чувствую запах. Его запах. Смесь его дорогого дезодоранта, его кожи, нашего стирального порошка. Он пропитал ткань. Он везде.

Я вскакиваю, как ужаленная. Срываю с матраса простыню, наволочки, пододеяльник. С силой швыряю всё это в корзину для белья в углу. Потом стою посреди спальни, в центре оголенной кровати, и трясусь. Не от холода. От бессильной, всесокрушающей ярости. Она бьёт изнутри, как конвульсии. Я хочу кричать, рвать, бить что-то. Но вокруг только стены нашего общего дома. И бить их бессмысленно.

Я вижу на тумбочке свою аптечку. Подхожу, открываю её дрожащими руками. Нахожу нужное лекарство, которое иногда принимала в периоды сильного стресса. Вытаскиваю из блистера.

Думаю. Ломаю пополам. Профессионал во мне ещё жив. Я не могу позволить этой грязи навредить моему сну. Сон — это ресурс.

Запиваю водой из стакана. Потом иду к шкафу, достаю свежий комплект постельного белья. Пахнет чистотой, морозом и утюгом. Я медленно, тщательно застилаю кровать. Расправляю уголки. Кладу подушки. Это ритуал. Ритуал очищения пространства. Хотя бы внешнего.

Ложусь. Голова касается свежей, прохладной наволочки. Я смотрю в потолок, слушаю, как бьется мое сердце. Оно постепенно успокаивается. Действие таблетки и психологическое истощение делают своё дело. Мысли начинают путаться, расплываться.

— Завтра, — шепчу я себе в темноте. — Я буду принимать все решения завтра. На холодную голову. Когда отступит первый шок и спадет ярость. Пока я сама не наломала дров и не создала себе новых проблем.

Я профессиональный психолог. Сколько раз я говорила это своим клиентам, плачущим от горя или кипящим от гнева:

“Никогда не торопитесь с действиями. Дайте себе время. Сначала холодный рассудок, анализ, план. Потом — действия. Иначе вы будете тушить пожар бензином. И в этом, вы навредите сами себе. Совершите ошибку, оступитесь”.

Теперь я должна последовать своему же совету. Выжить эту ночь. Переварить яд. А утром… утром начать действовать. Не как униженная жена, а как стратег. Потому что это уже не ссора. Это предательство. А после такого предательства, эмоции — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Веки тяжелеют. Дыхание выравнивается. Я практически сразу проваливаюсь в глубокий, беспробудный, милосердный сон. Последнее, что я чувствую перед тем, как сознание гаснет — это холод чистоты на своей коже, и тишина. Она больше не враждебная, она пустая. И эту пустоту теперь предстоит чем-то заполнить.

Глава 10

Алиса

Утро не приносит должного облегчения, как хотелось бы. Я просыпаюсь не отдохнувшей, а вынырнувшей из тяжёлой, безвоздушной глубины. Голова налита свинцом, мысли вязкие и мутные. Я лежу и смотрю в потолок, пытаясь зацепиться взглядом за знакомую трещинку возле люстры. Она на месте.

Значит, и всё остальное тоже. Не сон. Не кошмар, от которого можно проснуться в холодном поту, но с облегчением. Это явь. Моя новая, чудовищная реальность, в которой я, Алиса, теперь главный персонаж. Не наблюдатель со стороны, не спаситель. А жертва и, возможно, в будущем мститель.

— Так, Алиса, — говорю я себе. Голос звучит хрипло и безжизненно даже в моей голове. — Тебе надо собраться. Твоя жизнь продолжается. Хоть и дорога, по которой тебе предстоит идти, превратилась в поле, поросшее высокой, сухой травой и колючками. Но первой протоптать её придётся именно тебе.

Я поднимаюсь. Тело ноет, словно после долгой болезни. Иду в ванну. Чищу зубы. Всё как всегда. Обычный день. Только сегодня меня не поцеловали с утра. Не сказали “люблю” шепотом, когда я только открыла глаза. А в квартире не слышно запаха кофе, который он варит, хотя сам его почти не пьёт. Вместо этого тишина. И одно-единственное сообщение на телефоне от сына, пришедшее еще вчера вечером:

“Мам, я у Сашки, останусь. Всё ок”.

Как и сказал муж. Только, видимо, я настолько была погружена в собственный крах, что совершенно об этом забыла.

Смотрю на себя в зеркало. Лицо обычное. Ни темных кругов под глазами, ни красных, опухших век. Ничего, что выдавало бы ту адскую боль, то крушение вселенной, которое я переживаю прямо сейчас. Кожа бледная, но она всегда была такой в зимнее время. Я та же. Снаружи нет ничего, что выдало бы выжженный внутри меня пустырь.

Я иду на кухню. Завариваю себе чёрный, крепкий чай из пакетика. Он должен помочь взбодриться. Прийти в чувства. Всё как всегда. Обычная рутина. Первый глоток обжигает.

Я жду, сидя на кухонном стуле, держа кружку в обеих руках. Жду, когда наконец накатит осознание, боль, паника. Хоть что-то, что прорвет эту странную, неестественную анестезию. Но организм всё ещё держит меня в безопасной зоне. Диссоциация. Защитный механизм продолжает работать, оберегая психику от полного разрушения. Он не позволяет эмоциям взять верх. Пока не позволяет.

Телефон в кармане халата вибрирует. Резко, неожиданно. Я вздрагиваю всем телом, и часть обжигающего чая выплескивается из кружки прямо мне на ногу, на бедро. Проникает сквозь халат. Боль острая, мгновенная. Я вскрикиваю, роняю кружку, она с грохотом катится по полу, но не разбиваясь. В панике распахиваю халат, сдергиваю мокрый хлопок с кожи. Нога уже краснеет, расплывается большим пятном. Я дую на нее, но это бесполезно.

А телефон не унимается. Вибрация продолжается, назойливая, требовательная. Одной рукой я пытаюсь смахнуть чай с кожи, другой вытаскиваю телефон из кармана. Не глядя, смахиваю “ответить”.

— Алло? — мой голос звучит сдавленно, нервно.

— Эй, я что, позвонила в самый неподходящий момент? — в трубке звенит голос моей лучшей подруги Кати. Можно сказать, единственной. Остальные, как-то со временем, с рождением Артёма, с погружением в работу и быт, просто исчезли из моей жизни. Она единственная, кто осталась. — Ты какая-то запыхавшаяся, — шутит она.

— Нет, ты не о том думаешь, — выдавливаю я, прижимая телефон плечом к уху, открывая кран в ванной, чтобы подставить обожженную ногу под струю холодной воды. — Я пролила на себя горячий чай.

— О Боже! Ты в порядке? Мне приехать? Или Макс дома? А от ожогов у вас что-то есть? — она заваливает меня вопросами, зная мою привычку пить чуть ли не кипяток и в её голосе тревога.

— Всё нормально, — бормочу я, прихрамывая, направляясь в гостиную. — Да, всё есть, уже иду к аптечке.

Вытаскиваю пенку от ожогов, трясущейся рукой наношу на красное, пульсирующее пятно на ноге. Пенка пощипывает, но это такая мелочь по сравнению с тем, что творится у меня внутри.

— А твой где? Куда он смотрит вообще?! — возмущается она в трубке. — Он должен был тебе помочь!

— Он…, — слова застревают где-то в горле, образуя болезненный, непроходимый ком.

— Что он? В магазин пошёл? — спрашивает Катя, не дожидаясь моего ответа.

— Не совсем.

— А где он в такую рань, в выходной день? — её голос становится чуть подозрительным. — Он же у тебя порядочный семьянин и все выходные всегда проводит с семьей.