Нет. Я видела. Ясно, отчётливо, в мельчайших деталях. И как бы он ни пытался разыграть этот фарс, у него не выйдет. Потому что профессионал внутри меня просыпается раньше, чем отступают эмоции.

Газлайтинг. В самом изощренном его проявлении. Максим пытается заставить меня усомниться в собственной памяти. Задуматься о своей эмоциональной стабильности.

Это знание, как удар тока, пронзает лёд внутри. Пелена оцепенения и шока начинает рваться.

— Что, курица? — вырывается у меня и голос звучит глухо, но уже не автоматически.

— Да. Вкуснотища, — он ставит тарелку на стол и принимается есть. — И греча класс. Не сухая. Подай, кстати, ещё кетчуп. Там вроде еще оставался вчера.

“Оставался вчера”.

Он просит кетчуп и собирается поужинать за нашим столом. Моей курицей и гречкой сделанной для нашего сына. После того, что произошло.

Остатки пелены спадают, и реальность встаёт передо мной во всей своей чудовищной наготе. Он не собирается ничего объяснять.

Он решил сделать вид, что ничего не было. Проигнорировать. Замолчать. Посмеяться надо мной. Или он действительно считает, что имеет право на это молчание?

Глава 7

Алиса

Я смотрю на своего мужа и в голове крутится лишь одна мысль. Не приложился ли он часом головой, пока возвращался домой? Или это его так обработала его пассия в шубке?

— Алис, ну, подай кетчуп. Тебе сложно что ли? Я точно помню, что он там был, — говорит он как ни в чем не бывало.

— Ах, правда? — говорю я, поднимаясь со своего места.

— Да. Я вроде видел его в дверце в последний раз.

Он уже наложил себе полную тарелку и принялся есть. Я смотрю на его руки. На эти пальцы, которые не так давно гладили по спине ту женщину. Я смотрю на его губы, которые целовали её. На его лицо, на котором сейчас читается лишь ожидание кетчупа.

Я протягиваю руку. Быстро, резко. Забираю у него тарелку. Он моргает, не понимая.

— Эй!

Но я уже разворачиваюсь и, не глядя, швыряю тарелку в сторону мусорного ведра. Фарфор с глухим, влажным стуком бьется о стенку ведра, крошится. Гречка и курица разлетаются желто-оранжевым пятном по белому пластику и полу.

На кухне воцаряется тишина. Гулкая, полная. Он замирает с вилкой в руке. Я поворачиваюсь к нему.

— Я готовила для сына, а не для тебя. Скажи спасибо, что не одела тебе кастрюлю на голову. Тем более ты же был у своей пассии. Разве она тебя не накормила? Или ее значимость заключается в чем-то другом? И я даже догадываюсь, в чем именно, — выпаливаю я. Дышу часто, но голос звучит на удивление ровно. Только слегка срывается на последнем слове, но я быстро беру его под контроль.

Он медленно опускает вилку на стол. Потом откидывается на спинку стула. В его глазах не шок, не раскаяние. Сначала раздражение. Глубокое, усталое раздражение, как у взрослого человека на истерику ребенка. Он делает тяжёлый, шумный вдох, будто набирается терпения.

Потом поднимается. Не резко. Плавно, с чувством собственного достоинства. Он смотрит прямо на меня. Его взгляд теперь другой. Маска “уставшего хорошего мужа” сползает с его лица. Остается холодный, оценивающий взгляд.

— Значит, — говорит он отчётливо, без тени прежней бодрости, — у нас всё же не получится обойтись без этого разговора?

В его голосе звучит… досада. Досада из-за того, что ему придётся тратить на меня свое время и силы. Никакого страха. Никакой вины.

Ледяная трещина внутри меня расширяется. Сквозь нее начинает сочиться не боль, а ярость. Она греет изнутри, возвращая чувствительность пальцам.

— А ты думаешь, это возможно в нашей ситуации? — ровно, почти вежливо спрашиваю я. И каждое слово звучит без капли дрожи в голосе.

Он усмехается. Коротко, беззвучно. Потом проводит рукой по лицу, сгоняя невидимую усталость.

— Не думал, но честно признаться, надеялся, что из уважения к стольким годам брака, к тому, что мы построили… ты не будешь реагировать подобным образом, — он делает паузу и смотрит на меня, словно проверяя эффект от сказанных им слов. — Но, видимо, зря.

Его слова повисают в воздухе.

“Из уважения к стольким годам брака”. “Подобным образом”.

В его понимании, швыряние тарелки с едой в мусорку — это “подобным образом”. А вот роман на стороне и внебрачный ребёнок — это, получается, нормально в его понимании? Это вписывается в рамки “уважения”.

Лёд раскалывается окончательно. Ярость закипает, поднимается по горлу, сжигая всё на своём пути. Голос становится ниже, опаснее.

— Ты сам растоптал это уважение, когда завёл себе любовницу и ребёнка. Когда водил меня и сына за нос. Ты думаешь, после этого возможны мирные ужины и просьбы передать кетчуп?

Он смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает что-то вроде презрительного вызова.

— Заводят собак и кошек, Алиса, — произносит он моё имя с язвительным ударением и какой-то странной усталостью. — А это, извини, огромная разница. Ребенок — это не котенок, которого можно выбросить на улицу, если он надоел.

Его цинизм, обернутый в фальшивую оболочку “ответственности”, бьет с новой силой. Он не просто оправдывается. Он ставит себя на пьедестал.

“Я не подлец, а ответственный отец”. И он использует своего же, рождённого в обмане, ребёнка как защиту.

— О, да, — говорю я, и мой голос начинает дрожать от сдерживаемой ярости. — Конечно. Ты у нас такой ответственный, что три года скрывал это от меня. Настолько ответственный, что построил вторую семью за моей спиной. Это какая-то новая, извращённая форма ответственности? Или ты просто пытаешься сейчас выставить меня монстром, который не понимает твоих “высоких побуждений”?

Он делает шаг вперёд. Не угрожающе, но его физическое присутствие, его рост, которому я когда-то радовалась, сейчас кажутся давлением.

— Я ничего не строил за твоей спиной. Я жил. У меня есть бизнес, обязательства, потребности. И да, у меня есть женщина, которая меня понимает и не устраивает истерик на ровном месте. И есть ребёнок. Мой ребёнок. И я не собираюсь от него отказываться. Так же, как не собираюсь отказываться от Артёма. И от тебя.

Глава 8

Алиса

Он произносит это последнее “и от тебя” с таким чувством собственника, как будто объявляет о решении оставить в гараже старую, но исправную машину, пока он ездит на новой.

— От меня? — я издаю короткий, истеричный звук, похожий на смех, но в нём нет ничего смешного. — Ты думаешь, после всего, что ты сказал, у тебя есть право решать, отказываться от меня или нет? Ты думаешь, я вещь, которую можно поставить на полку, пока она не нужна, а потом стряхнуть пыль и снова использовать ее?

— Алиса, ты сейчас ведешь себя неразумно.

— Знаешь, что? У тебя нет ни малейшего права обращаться со мной подобным образом. Ты не можешь от меня требовать ничего, как минимум, уже несколько лет. С того самого дня, когда ты впервые мне изменил.

— Не начинай, — резко обрывает он. — Не надо устраивать драму. Я предлагаю взглянуть на вещи трезво. У нас общий дом, общий сын, общие цели. Просто теперь ты еще и знаешь, что меня есть… другая обязанность. Да, пусть это звучит грубо. Но я готов обеспечивать всех. Две семьи — это не преступление, Алиса. Это реальность для многих успешных мужчин. Ты просто не хочешь этого видеть.

“Другая обязанность”.

“Две семьи — это не преступление”.

Его слова, его “трезвый взгляд” насквозь пропитаны токсичным самодовольством. Он искренне верит в то, что говорит. Или делает вид, что верит? Но это уже неважно.

Я стою перед ним, и ярость во мне вдруг застывает, кристаллизуется во что-то более твердое и острое.

Я вижу его теперь не как мужа, а как противника. Противника, который не раскаивается, не просит прощения. Он лишь излагает свои условия, на которые, по его мнению, я должна согласиться с превеликим удовольствием.

— Значит, по-твоему, мне нужно просто “принять” тот факт, что ты спишь с какой-то женщиной, а потом возвращаешься ко мне и спишь со мной? — спрашиваю я почти шепотом. — Смириться? Молча наблюдать, как ты делишь свою жизнь и деньги между нами? Ждать тебя по вечерам, зная, что ты, возможно, у неё? Воспитывать нашего сына в атмосфере этой лжи? Тебе не кажется, что у тебя какие-то средневековые замашки? Кем ты себя возомнил?