— Я не виноват! — донеслось из-за пазухи Асмодея. — Это была идеологическая диверсия против буржуазии! И вообще, медальон у нас. Трофей!

Мы бежали по темным улицам Флоренции под звуки погони. Асмодей смеялся. В его глазах снова горел тот озорной, живой огонь, которого я не видела с момента его возвращения из ада.

Он открыл портал прямо посреди улицы.

— Домой, моя леди. Экскурсия окончена.

Мы вывалились на ковер в нашей гостиной. На мне снова были джинсы, на демоне — его любимая черная рубашка.

В руке я все еще сжимала драгоценный медальон.

— Что будем с этим делать? — спросила я, протягивая его Асмодею.

— Оставим, — он усмехнулся. — Будет сувенир. Напоминание о том, что даже величайшие интриги в истории могут быть разрушены одним наглым котом.

Он обнял меня, и в его глазах больше не было меланхолии.

— Спасибо, Марго. Ты была права. Мне нужно было развеяться. Мне нужно было вспомнить, что самое большое удовольствие — это не спланированный хаос, а спонтанное безумие.

Я посмотрела на Шрёдингера, который уже пытался открыть медальон в надежде найти внутри колбасу.

Да, мой парень — владыка ада, а моя жизнь — вечный маскарад на грани катастрофы.

И, кажется, мне это нравится.

Если вы студент архитектурного института, вы знаете, что утро предзащиты диплома — это время, когда законы физики, биологии и здравого смысла временно приостанавливают свою работу. Организм функционирует на чистой панике, клее ПВА и остаточных дозах кофеина.

В то утро законы физики не просто взяли отгул, они уволились по собственному желанию, громко хлопнув дверью нашей хрущевки.

Всё началось с кофе.

Я проснулась от звонка будильника, который звучал как-то глухо, словно из-под толщи воды. Голова гудела. Макет жилого комплекса «Новая Эра», над которым я корпела последние трое суток, стоял на столе, угрожающе поблескивая окнами из оргстекла.

Я поплелась на кухню, где тихо урчала кофеварка.

Асмодей сидел за столом. На нем были безупречно выглаженные черные брюки и расстегнутая на три пуговицы шелковая рубашка. Он читал газету «Вестник Преисподней» и выглядел возмутительно бодрым.

Я налила себе кофе, сделала большой глоток и замерла.

— Асмодей? — хрипло позвала я. — Что ты добавил в турку?

— Ничего, душа моя, — не отрываясь от биржевых сводок по душам, ответил владыка ада. — Только чистейшая Арабика, перемолотая жерновами отчаяния. Всё как ты любишь.

— Он на вкус... как вторник, — сказала я, глядя в кружку.

— Как что?

— Как вторник. Знаешь это чувство? Бесконечная таблица в Excel, моросящий дождь, скучное совещание и понимание, что до пятницы еще целая вечность. Вот такой у этого кофе вкус. Вкус концепции скуки.

Асмодей наконец опустил газету. Он посмотрел на меня с легкой снисходительностью бессмертного существа.

— Тебе просто нужен отдых, Марго. Предзащита выпила из тебя все соки. Ты начинаешь чувствовать абстракции на вкус. Это бывает у смертных перед нервным срывом. Спроси у Ван Гога.

Я хотела поспорить, но тут заметила Шрёдингера.

Мой кот не сидел на подоконнике, как обычно.

Он сидел на стене.

Параллельно полу.

Его хвост лениво свисал в сторону окна, а сам он увлеченно вылизывал лапу, полностью игнорируя гравитацию сэра Исаака Ньютона.

Я медленно моргнула и потерла глаза. Кот по-прежнему нарушал законы пространственной геометрии.

— Шрёдингер, — позвала я сдавленным голосом. — Слезь со стены.

— Мне и тут отлично, — телепатически отозвался кот, не прерывая гигиенических процедур. — Отсюда открывается прекрасный вид на твою панику. К тому же, здесь теплее. Гравитация — это социальный конструкт для тех, кто не умеет расслабляться.

Я перевела дикий взгляд на Асмодея.

Он проследил за моим взглядом, посмотрел на кота, висящего под углом в девяносто градусов, потом на свою чашку. Только сейчас я заметила, что его чашка стоит на самом краю стола, наполовину нависая над пустотой, и даже не думает падать.

— А, это, — Владыка небрежно махнул рукой. — Просто сквозняк из астрала.

— Сквозняк?! У нас кот на обоях сидит как муха! У нас вектор силы тяжести ушел в самоволку!

— Марго, успокойся. Мое долгое пребывание здесь немного... истончило барьеры реальности. Хрущевки строились не для того, чтобы выдерживать концентрацию инфернальной мощи. Пространство слегка деформировалось. Подумаешь, эвклидова геометрия дала сбой. Я позвоню в техподдержку ада, пришлют бригаду бесов с пространственным скотчем, всё залатают.

— Мне предзащиту сдавать через два часа! Злобин меня сожрет, если я опоздаю! — я бросила кружку в раковину. Кружка описала странную параболу и плавно опустилась на губку для посуды. — Мне нужно в душ!

Я выскочила из кухни, мысленно проклиная тот день, когда решила, что жить с древним демоном — это романтично.

Подлетев к двери ванной, я дернула ручку на себя. Шагнула вперед, на ходу стягивая футболку...

И замерла на одной ноге, балансируя над бездной.

Ванной не было.

Не было нашей шипящей плитки с подогревом. Не было зеркала. Не было стиральной машинки, которая всегда тряслась на отжиме, как одержимая.

За порогом была пустота.

Это была не темнота. Темнота подразумевает отсутствие света, но здесь не было даже концепции света. Это был абсолютно ровный, бескрайний серый цвет. Он не имел ни глубины, ни текстуры. Он был ничем. Пространством, где еще не придумали ни материю, ни время, ни шампунь от перхоти.

Из этой серости не тянуло холодом, но от одного взгляда в нее по спине пробежал первобытный, ледяной ужас. Мой мозг архитектора, привыкший к формам, объемам и чертежам, закричал от невозможности осознать то, что находилось за дверью моей ванной комнаты.

Я машинально бросила туда полотенце, которое держала в руке.

Оно не упало. Оно просто... перестало существовать в ту секунду, когда пересекло линию дверного косяка. Ни звука, ни всплеска. Ничего.

— АСМОДЕЙ! — мой крик, наверное, разбудил не только соседей, но и пару мертвых фараонов.

Через секунду он был рядом. В его руке уже сгущался сгусток адского пламени — рефлекс на опасность. Но, увидев открытую дверь ванной, он погасил пламя и нахмурился.