— Два, — сказала Ленка, доставая телефон для съемки.

Олег посмотрел в горящие глаза Асмодея, на левитирующего дядю Толю, на светящуюся картошку...

И его психика не выдержала.

— Мама!!! — взвизгнул он и рванул через забор, пробив собой две секции сетки-рабицы.

— Скатертью дорога, — прокомментировала мама и повернулась к Асмодею. — Асмодеуш... можно вас так называть? А вы женитесь на моей Маргоше? А то часики то тикают...

Я поперхнулась вином.

— Мама!

Асмодей посмотрел на меня. В его взгляде плясали бесенята.

— Лариса Петровна, часики я остановил. У нас впереди вечность, но насчет свадьбы... Я подумаю. Только если вы будете печь пирожки на банкете.

— Договорились! — мама ударила по рукам с владыкой тьмы.

Вечер опускался на СНТ.

Наша пятиэтажка уютно светилась окнами, бросая отсветы на яблони.

Дядя Толя уснул в воздухе. Кот пел романсы под гитару.

Асмодей обнял меня за плечи.

— Хороший праздник, — сказал он. — Душевный. Я даже почти не хочу устроить апокалипсис.

— Почти? — улыбнулась я.

— Ну, соседи справа слишком громко слушают рэп. Может, маленькое землетрясение? Локальное?

— Нет.

— Ладно. Тогда просто фейерверк.

Он поднял руку к небу.

Звезды сорвались со своих мест и начали танцевать вальс, рассыпаясь золотым дождем над нашей дачей.

— С днем рождения, теща! — шепнул он.

И я поняла, что моя жизнь удалась. Даже если завтра нам придется объяснять налоговой, откуда у нас летающая недвижимость и тонна инопланетной картошки.

Утро в СНТ «Железнодорожник» наступило не с пением птиц, а с тяжелым вздохом вселенной.

Я открыла глаза в своей спальне на третьем этаже хрущевки. За окном, вместо привычного вида на московскую промзону, колыхались верхушки берез и чья-то теплица.

Голова гудела так, словно внутри нее марсиане устроили чемпионат по боулингу картошкой.

— Воды... — прохрипела я. — Или святой воды. Или цианида.

Дверь скрипнула. В комнату вошел Шрёдингер.

Кот выглядел подозрительно бодрым. На нем были темные очки и белый халат (где он его взял — загадка, возможно, ограбил местный медпункт). В лапах он держал поднос с дымящейся кружкой и огурцом.

— Доброе утро, пациент, — промурлыкал кот. — Диагноз: острая интоксикация счастьем и самогоном дяди Толи. Лечение: рассол и кофе с добавлением пепла феникса.

Я выпила рассол залпом. Мир перестал вращаться и обрел четкость.

— Где Асмодей? — спросила я, сползая с кровати.

— Владыка тьмы? Он внизу. Занимается ландшафтным дизайном и дипломатией. Твоя мама учит его полоть морковь. Это самое страшное зрелище за все мои девять жизней.

Я накинула халат и выглянула в окно.

Картина маслом: наша пятиэтажка, уютно примостившаяся посреди дачного участка, отбрасывала тень на три соседних огорода.

Дядя Толя спал на яблоне, обнимая пустую банку. Он больше не левитировал, но спускаться явно не собирался.

А внизу, среди грядок, стоял Асмодей.

В своих белоснежных брюках он держал тяпку так, словно это был скипетр власти.

Мама стояла рядом, уперев руки в бока, и командовала:

— Глубже, Асмодеуш! Глубже бери! Сорняк — он хитрый, у него корни в аду!

— Лариса Петровна, — бархатным голосом отвечал демон, легким движением руки испепеляя крапиву (тяпка была для вида). — Я могу просто залить все асфальтом. У меня есть связи в Мосасфальте.

— Никакого асфальта! — возмущалась мама. — Тут у меня петрушка! И вообще, вы вчера раздавили теплицу. Стекло — в крошку!

— Исправим, — кивнул Асмодей.

Он щелкнул пальцами.

Груда битого стекла и погнутого металла взмыла в воздух. Осколки закружились в вихре, спаиваясь обратно. Через секунду теплица стояла как новенькая — только стекла теперь были витражными, с изображением сцен из «Божественной комедии» Данте.

— Ну вот, — оценила мама. — Готично. Помидорам понравится, будут краснеть быстрее от стыда за грешников. Идем завтракать, зятек. Я оладьи испекла.

Я спустилась вниз.

На веранде уже был накрыт стол.

Баба Валя, в панаме и темных очках, раскладывала пасьянс на картах Таро.

— Казенный дом выпадает, — сообщила она, затягиваясь «Примой». — Или это наша хрущевка, или нас сейчас арестуют.

— Не арестуют, — Ленка вышла из подъезда с ноутбуком. — Я взломала чат поселка. Соседи думают, что это съемки нового блокбастера Федора Бондарчука. Я написала им, что мы снимаем «Притяжение-3: Ипотека». Они теперь не полицию вызывают, а автографы просят.

Мы сели завтракать.

Асмодей ел оладьи со сметаной с таким видом, будто это амброзия.

— Марго, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — Твоя мать — святая женщина. Она только что пыталась накормить меня кабачковой икрой. Я сказал, что у меня аллергия на овощи, не знавшие греха, но она настояла.

— И как? — усмехнулась я.

— Вкусно, но не говори никому в Аду. Моя репутация и так пострадала после того, как я помог ей подвязать горох.

Вдруг ворота участка затряслись от мощного удара.

— Открывайте! Полиция! Жалобы на незаконную парковку многоквартирного дома!

Мы переглянулись.

— Участковый Семеныч, — вздохнула мама. — Вредный мужик. Ему Олег наверняка настучал.

Асмодей встал.

— Я разберусь.

— Нет! — я схватила его за руку. — Не надо превращать его в жабу, и в муравьев тоже. Он государственный служащий.

— Ладно, — поморщился демон. — Тогда план «Б». Шрёдингер, гипноз. Баба Валя, заводи двигатель. Нам пора домой.

— А как же оладьи? — расстроилась мама.

— Мы возьмем с собой, — Асмодей галантно поцеловал маме руку. — Ирина Павловна, спасибо за гостеприимство. Ваш кабачок я сохраню как трофей, а теперь простите, нас ждет Москва и объяснительная в ЖЭКе.

Взлет был мягче, чем посадка.

Асмодей наложил на дом заклятие невидимости. Для всех вокруг мы просто растворились в утреннем тумане, оставив после себя запах серы и витражную теплицу.

Мы летели над пробками на МКАДе.

Я стояла на крыше, ветер трепал мой халат. Асмодей подошел сзади и обнял меня.