Тысячи грешников стояли с плакатами: «ДОЛОЙ ДЕМОНИЧЕСКИЙ ПРОИЗВОЛ!», «ТРЕБУЕМ ПРОЗРАЧНУЮ СИСТЕМУ НАКАЗАНИЙ!», «НАШИ СТРАДАНИЯ — НАШЕ ПРАВО!».

На импровизированной трибуне, сложенной из огненных несгораемых шкафов, стоял он — Аркадий Вениаминович Трухин.

— ...и я вам говорю, братья по несчастью! — вещал он в микрофон, сделанный из чьей-то бедренной кости. — Почему наши мучения не индексируются в соответствии с инфляцией боли? Почему одни и те же пытки применяются без учета индивидуальных фобий? Это неэффективное управление! Мы можем страдать качественнее! Производительнее! Но для этого нам нужны права!

Толпа взревела.

— У него талант, — скрепя сердце признал Асмодей. — Он говорит то, что они хотят услышать.

Он шагнул вперед.

Толпа расступилась перед ним, как вода перед ледоколом. Шёпот пронесся по площади. «Владыка...», «Он вернулся...».

Асмодей взошел на трибуну. Он не стал кричать, просто встал рядом с Трухиным.

— Аркадий Вениаминович, — его голос, усиленный магией, разнесся над площадью без всякого микрофона. — Интересная у вас тут самодеятельность.

Трухин не смутился. Он посмотрел на Асмодея с наглой улыбкой.

— Владыка. Рад, что вы наконец-то оторвались от земных дел и посетили своих... избирателей. Мы тут составили хартию. Вот, ознакомьтесь. — Он протянул Асмодею свиток из человеческой кожи.

Асмодей не взял его.

— Я не читаю фантастику. Ты забыл, где находишься, чиновник? Это не дума, здесь нет демократии. Здесь есть только вечность и я.

— Времена меняются, владыка, — усмехнулся Трухин. — Прогресс не стоит на месте. Вы — устаревшая модель управления, автократия. Мы предлагаем эффективный менеджмент!

И тут я поняла план Асмодея. Он не собирался применять силу.

— Хорошо, — сказал владыка ада. Толпа ахнула. — Ты хочешь управлять? Ты хочешь эффективности? Я даю тебе эту возможность.

Он возложил руку на плечо Трухина.

— С этого момента, Аркадий Вениаминович, ты назначаешься главой нового департамента. Департамента по стандартизации, учету и контролю качества стонов, криков и жалоб.

Трухин на мгновение опешил.

— Глава департамента? — в его глазах вспыхнула жадность. — С отдельным кабинетом?

— С отдельным котлом, — кивнул Асмодей. — Ты будешь отвечать за то, чтобы каждый стон соответствовал ГОСТу. Чтобы каждый крик был занесен в базу данных. Ты будешь составлять квартальные отчеты, проводить аудиты, оптимизировать логистику страданий. Ты будешь сидеть в кабинете, заваленный бумагами, до скончания времен. Никаких митингов, никаких речей, только ты, печать и бесконечный документооборот.

Улыбка сползла с лица Трухина. Он понял.

Для такого, как он, это была самая страшная пытка. Не боль, не огонь, а рутина. Бессмысленная, бесконечная, убивающая всякую амбицию бюрократия.

— Я... я согласен, — прохрипел он, понимая, что отказаться — значит признать поражение.

Асмодей повернулся к толпе.

— Ваш лидер получил то, чего хотел, а теперь — всем разойтись по рабочим местам. Молоко отменяется.

Революция сдулась, как проколотый шарик. Грешники, лишившись своего оратора, понуро побрели к своим котлам и дыбам.

Мы возвращались в лифте. Я молчала, переваривая увиденное.

— Это было... гениально, — наконец сказала я. — Ты победил его его же оружием.

— Каждый получает тот ад, который заслужил, — пожал плечами Асмодей. — Для воина — вечная битва, для обжоры — вечный голод, а для бюрократа — вечная бюрократия.

Из-за пазухи у него высунулась морда кота.

— А я нашел склад вечной валерьянки! — гордо заявил Шрёдингер, икнув. — И заключил с мышами пакт о ненападении. Они огромные, и очень вежливые.

Лифт остановился на нашем этаже. Двери открылись, и мы шагнули в нашу уютную, пахнущую пылью и счастьем хрущевку.

Асмодей устало опустился на диван.

— Знаешь, Марго, — сказал он, притягивая меня к себе. — Захватывать мир, устраивать апокалипсисы, соблазнять души — это все легко. А вот разбираться с профсоюзом... это действительно адская работа.

Я положила голову ему на плечо.

— Тогда тебе точно нужен отпуск, и маминых огурчиков.

— И чтобы этот кот перестал пахнуть валерьянкой и серой, — добавил он, глядя на Шрёдингера, который блаженно катался по ковру.

Адская бюрократия оставила на Асмодее след, похожий на тот, что оставляет многочасовая очередь в налоговую. Он стал задумчив, молчалив и с меланхоличным видом листал каналы, задерживаясь на исторических документалках.

— Посмотри на это, Марго, — сказал он однажды вечером, тыча пальцем в экран, где рыцари в сияющих доспехах рубили друг друга. — Какая страсть! Какая экспрессия! Никаких служебных записок, чтобы отрубить голову. Просто взял и отрубил. Чистое, незамутненное злодейство. Искусство!

Он выключил телевизор и тяжело вздохнул.

— Раньше ад был... творческой мастерской. Мы не просто наказывали, мы вдохновляли! Искушение было перформансом. Падение души — трагедией уровня Софокла. А сейчас что? «Заполните форму 3-Б для оформления мелкого греха уныния». Моя работа превратилась из ремесла художника в работу оператора колл-центра.

— Ты просто устал, — я села рядом и обняла его. — Тебе нужно развеяться. Может, съездим на выходные в Питер? Разведем мосты, посмотрим на белые ночи.

— Питер? — он фыркнул. — Его проектировал мой младший ассистент по унынию. Нет, я хочу не развеяться, я хочу вспомнить, кто я такой. Вспомнить вкус настоящего, первоклассного хаоса.

Его глаза загорелись идеей. Это был тот самый взгляд, который, я уверена, предшествовал падению Трои и изобретению ипотеки.

— Я покажу тебе, — прошептал он, притягивая меня ближе. — Я устрою нам исторический тур по местам моей боевой славы. Ты увидишь, на что я способен, когда у меня развязаны руки и нет необходимости согласовывать бюджет на серу.

— Исторический тур? — я опешила. — В прошлое? Это вообще... безопасно? Эффект бабочки, все дела?

— Эффект бабочки — это для дилетантов, которые наступают на динозавров, — отмахнулся Асмодей. — Профессионалы просто пьют вино, наслаждаются зрелищем и подталкивают историю в нужном направлении. Мы будем просто туристами. Призраками из будущего.

— Мяу! — раздалось с кресла. Шрёдингер, который делал вид, что спит, открыл один глаз. — Если там будет рыба, которая еще не знает, что такое консерванты, я с вами. И никаких переносок! Я путешествую как полноправный член экспедиции.