Подруга схватила пирожок и выскочила за дверь.

Шрёдингер появился на столе.

— Я тоже удаляюсь. У меня дела. Нужно объяснить соседскому доберману, кто теперь в этом районе альфа-самец. И не забудьте покормить меня вечером, лососем.

Кот исчез.

Мы остались одни.

Я посмотрела на Асмодея. В его глазах плясали черти. В моих — молнии.

— Ну что, владыка, — я улыбнулась, чувствуя, как ток бежит по кончикам пальцев. — Готов к короткому замыканию?

— Всегда готов, — ответил он, подхватывая меня на руки. — Только давай без пожарных, у них форма скучная.

Дверь в спальню захлопнулась. Замок щелкнул сам собой.

Спустя секунду во всем доме выбило пробки, но никому до этого не было дела.

Потому что в квартире номер сорок пять начиналась настоящая буря.

Когда я открыла глаза, в комнате пахло грозой, дорогим мужским парфюмом и… паленой синтетикой.

Источником последнего запаха была моя любимая подушка в форме сердечка. Она превратилась в горстку пепла.

— Спишем на боевые потери, — ленивый, довольный голос Асмодея прозвучал прямо над моим ухом.

Он лежал на спине, закинув одну руку за голову, а второй прижимая меня к себе. Одеяло (чудом уцелевшее) прикрывало нас до пояса. На его груди медленно гасли рунические татуировки, переливаясь из ярко-золотого в привычный чернильно-черный.

— Мы живы? — спросила я, проводя пальцем по его плечу. Кожа больше не была раскаленной, просто теплой.

— Более чем. Ты разрядилась, Марго, и, должен заметить, с эффективностью атомной электростанции. Если бы я подключил к нашей кровати провода, мы могли бы майнить биткоины в промышленных масштабах.

Я хихикнула и уткнулась носом в его шею. Электричество ушло, оставив после себя приятную, тягучую усталость и странное чувство… целостности. Словно до этого во мне не хватало какой-то важной детали, а теперь она встала на место с громким щелчком.

— А свет? — я кивнула на темную люстру.

— Пробки выбило во всем квартале, но не волнуйся, к утру починят. А пока у нас романтика — свечи, тишина и отсутствие интернета.

В этот момент тишину нарушил звук.

Это был не стук в дверь и не звонок телефона.

Это был ритмичный, настойчивый стук… из батареи центрального отопления.

Тум-тум-тум.

Пауза.

Тум-тум-тум.

— Это баба Валя? — прошептала я. — Передает морзянкой спасибо за вылеченный радикулит?

— Сомневаюсь, — Асмодей сел, и одеяло сползло до опасного минимума. Его лицо стало серьезным. — Ритм слишком бюрократический. Три коротких, три длинных, подпись, печать.

Батарея зашипела. Старый чугун начал плавиться, стекая на пол, как черный воск. Из образовавшейся дыры повалил серый пар, пахнущий старой бумагой, пылью и безысходностью очередей в поликлинику.

Пар сгустился и принял форму человека.

Это был маленький, сухонький мужичок в сером костюме, который был ему велик, в очках на резинке и с портфелем из кожи (подозреваю, человеческой).

Он висел в воздухе в позе лотоса, но с выражением лица бухгалтера, у которого не сходится баланс.

— Доброй ночи, граждане нечисть и сочувствующие, — проскрипел он голосом, от которого у меня свело зубы. — Инспектор магического жилищно-эксплуатационного комитета, отдел высоковольтных аномалий и проклятий третьей категории, Грымза Ипполит Матвеевич.

Я потянула одеяло на себя, пытаясь прикрыться до самого подбородка.

— Вы… вы вылезли из батареи!

— Согласно пункту 4.2 Устава, инспектор имеет право проникать в помещение через любые коммунальные отверстия в случае выявления грубых нарушений, — Ипполит Матвеевич поправил очки. — А у вас тут, гражданочка, не просто нарушение. У вас тут Армагеддон районного масштаба.

Он открыл портфель и достал свиток, который развернулся и упал на пол, раскатившись до самой двери.

— Пункт первый: несанкционированный призыв высшего демона без уплаты пошлины. Пункт второй: использование артефакта «Сосуд Перуна» в жилом фонде без заземления. Пункт третий: порча муниципального имущества (оплавление гудрона на крыше). Пункт четвертый: моральный ущерб домовому Кузьмичу, который от вашего… кхм… процесса разрядки поседел и ушел в запой.

— Итого? — перебил его Асмодей. Демон даже не потрудился одеться. Он встал с кровати во всей своей адской красе и скрестил руки на груди. — Сколько мы должны вашей конторе, чтобы вы исчезли обратно в трубу?

Инспектор Грымза посмотрел на Асмодея без страха. Видимо, работа в ЖКХ убивает инстинкт самосохранения напрочь.

— Итого: пять тысяч золотых дублонов, три души праведников, можно заменить на шесть душ риелторов и… — он прищурился, глядя в список, — один первенец женского пола для работы в архиве.

— Первенца не дам! — крикнула я. — У меня его даже нет!

— Будет — отдадите. Пеня капает, — равнодушно отозвался инспектор.

Асмодей усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. В комнате стало ощутимо жарче.

— Слушай сюда, канцелярская крыса. Я — Асмодей, я управляю легионами. Я соблазнял царей и разрушал империи. Ты действительно думаешь, что я буду платить штраф какому-то мелкому бесу из ЖЭКа?

Ипполит Матвеевич зевнул.

— Гражданин демон, не давите на авторитет. У нас в очереди на прием Люцифер стоит за справкой о составе семьи. Правила для всех одни. Не заплатите — отключим магию, и воду горячую на все лето.

Асмодей замер.

— Воду?

— И канализацию запечатаем, — добил инспектор. — Руной «Запор Вечности».

Владыка ада повернулся ко мне. В его глазах читалась паника.

— Марго, они звери. Я могу пережить отсутствие душ, но мыться в тазике я не намерен.

— Плати, — шепнула я. — Только без первенцев, пожалуйста.

Асмодей вздохнул. Он щелкнул пальцами, и в воздухе открылась огненная воронка. Из нее с грохотом вывалился тяжелый, окованный железом сундук.

Сундук упал на пол, пробив ламинат.

— Золото тамплиеров, — буркнул Асмодей, пиная крышку ногой. — Проклятое, естественно. Каждый, кто его коснется, начнет говорить правду и только правду в течение ста лет.

Глаза инспектора Грымзы жадно блеснули.

— Проклятое, говорите? Говорить правду? Хм… Для налогового инспектора это, конечно, профессиональная непригодность, но… — он достал счеты и начал быстро щелкать костяшками. — Примем по курсу лома. Души есть?

— Нет, — отрезал Асмодей. — Но есть кот.

В дверях спальни возник Шрёдингер.

— Я протестую! — заорал он. — Я не разменная монета! Я личность! У меня лапки и тонкая душевная организация!