Асмодей встал и щелкнул пальцами. Воздух в центре комнаты замерцал, сгущаясь в переливающуюся воронку, пахнущую пылью веков и озоном.

— Куда сначала, моя королева? Рим времен Нерона? Средневековая Прага, где я учил алхимиков делать золото из глупости? А может...

Он хитро улыбнулся.

— Флоренция. Эпоха Возрождения. Мой любимый проект. Искусство, яд, интриги и самые красивые закаты. Держись крепче.

***

Переход был похож на прыжок в ледяную воду. Один миг — мы стоим в нашей гостиной, следующий — нас ослепляет солнце, оглушает шум и сбивает с ног волна запахов: специи, немытые тела, конский навоз, запах жареного мяса и дорогих духов.

Мы стояли на узкой улочке, вымощенной грубым камнем. Над нами нависали дома с черепичными крышами. Мимо сновали люди в бархате и шелках, в грубой холщовой одежде, стражники в доспехах. Воздух звенел от итальянской речи, перезвона колоколов и криков торговцев.

Асмодей взмахнул рукой. Наши джинсы и футболки сменились нарядами эпохи. На мне оказалось темно-зеленое бархатное платье с высокой талией. Асмодей был облачен в черный камзол с серебряным шитьем, а на поясе у него висела изящная рапира. Он выглядел здесь так органично, будто только что вышел из своей картинной галереи.

Шрёдингер, к своему неудовольствию, остался котом.

— Это дискриминация! — прошипел он телепатически. — Почему им новые шмотки, а я до сих пор в своей старой шубе? Я требую хотя бы бархатный ошейник с бриллиантом!

— Тише ты, — прошипела я в ответ, поднимая его на руки. — Здесь за говорящих котов могут и на костер отправить.

— Добро пожаловать во Флоренцию, 1490 год, — торжественно объявил Асмодей. — Время правления Лоренцо Медичи. Время гениев, тиранов и самых изощренных ядов. Я здесь был известен как синьор Азмоделли, меценат и советник по... деликатным вопросам.

— Чем ты тут занимался? Скупил все души художников?

— О, нет, я их вдохновлял! — он повел нас по улице. — Видишь тот мост? Я подсказал архитектору идею, как сделать его «вечным». Правда, пришлось пожертвовать душой прораба, но искусство требует жертв. А в том палаццо живет герцог Сфорца, я научил его жену рецепту отравленных перчаток. Такая милая женщина.

Мы вышли на площадь перед огромным собором. Толпа гудела.

— А сейчас, — Асмодей потер руки, — гвоздь программы. Сегодня во дворце герцога Орсини маскарад. Он устраивает его в честь победы над своими врагами. Победы, которую, к слову, я ему и организовал, нашептав план кампании через вещий сон. Пойдем, посмотрим на плоды моих трудов.

Дворец Орсини был великолепен. Мраморные полы, гобелены, сотни свечей в золотых канделябрах. Музыканты играли на лютнях и виолах. Гости в причудливых масках и роскошных нарядах пили вино, смеялись и плели интриги.

Асмодей наколдовал нам изящные маски, и мы смешались с толпой. Я чувствовала себя как на съемках исторического фильма. Всё было ярким, живым, настоящим.

— Посмотри, — шепнул Асмодей, указывая на хозяина бала, грузного мужчину в маске кабана. — Герцог Орсини. Глуп, как пробка, но тщеславен, как павлин. Я убедил его, что его главный враг — его собственный двоюродный брат. Через неделю брат «случайно» упал с лошади на охоте. Десять раз подряд.

Он подвел меня к картине, висевшей в нише. На ней была изображена прекрасная, но жестокая на вид женщина.

— А это герцогиня Лукреция. Моя лучшая ученица. Она может отравить человека так, что врачи решат, будто он умер от любви. В ее кольце спрятана игла с ядом кантареллы.

— Ты ими гордишься? — спросила я, глядя на этих людей, которые улыбались друг другу, держа за спиной кинжалы.

— Я горжусь своей работой, — ответил Асмодей. — Я взял обычную человеческую жадность и зависть и превратил их в высокое искусство. Это был мой ренессанс.

Шрёдингер, которого я опустила на пол, фыркнул.

— Искусство... По-моему, тут просто сборище пафосных приматов. И ни одной мыши. Скукота.

Он увидел на диванчике богато одетую даму, которая кормила с рук крошечную собачку в кружевном воротничке. Собачка ела паштет с серебряного блюдца.

Глаза кота загорелись жадностью и классовой ненавистью.

Пока мы с Асмодеем обсуждали фрески на потолке, Шрёдингер начал действовать. Он бесшумно подкрался к дивану.

— Псина блохастая, — телепатически прошипел он собачке. — Жрешь паштет, когда благородные коты голодают?

Собачка тявкнула в ответ что-то оскорбительное.

Это было ошибкой.

Шрёдингер, как молния, метнулся вперед и схватил медальон, висевший на шее у собачки. Украшение было усыпанно драгоценными камнями. Кот, оценив трофей, бросился наутек с медальоном в зубах.

Дама взвизгнула.

— Стража! Вор! Мой Пуси-пу! Он украл медальон! Подарок самого папы римского!

В зале поднялся переполох. Гости зашумели. Герцог Орсини взревел:

— Поймать кота! Живым или мертвым!

Два стражника с алебардами бросились за Шрёдингером.

— Вот черт! — выругался Асмодей. — Я же говорил ему сидеть тихо!

— Надо его спасать! — крикнула я.

Мы рванули следом. Шрёдингер, петляя между гостями, опрокидывая подносы с вином и тарелки с закусками, несся к выходу на балкон.

— Этот кот — ходячая катастрофа! — рычал на бегу Асмодей.

Шрёдингер запрыгнул на балюстраду балкона. Внизу был темный сад.

— Лови! — крикнул он и бросил медальон мне. Я поймала его на лету.

Стражники уже были на балконе.

— Взять их! Они сообщники!

Асмодей встал между нами и стражей. Он не стал вытаскивать рапиру, а просто улыбнулся.

— Господа, не будем горячиться.

Демон щелкнул пальцами. Лютня в углу сама собой заиграла бешеную тарантеллу. Вино в бокалах гостей зашипело и превратилось в мыльные пузыри. Гобелен на стене ожил, и вышитые на нем рыцари начали сражаться друг с другом.

В зале началась паника.

— Бежим! — Асмодей схватил меня за руку, подхватил кота и сиганул с балкона.

Я зажмурилась, ожидая удара о землю, но мы приземлились мягко, словно в сугроб.

— Было весело, — выдохнул Асмодей, отряхиваясь. — Давно я так не развлекался.

— Весело?! — я была в ярости и восторге одновременно. — Нас чуть не убили из-за кота, который не поделил паштет с собакой!