– Не правила, а Покон, и не с «нами», а конкретно с вами, вечно небритыми и перегаром воняющими, – поправила его Ревина. – А со мной, милой и доброй, может, и станут.

Она встала со стула, потянулась и направилась в кухню, бросив на ходу:

– Следом не ходи, подслушивать не пробуй. Домовые этого не любят, могут наказать.

– Ясно, – кивнул Ровнин. – Лен, секунду погоди.

– Чего?

– Ну не могу не спросить. Кто такая Мария Лаво?

– Ведьма, – бросила девушка. – Невероятно сильная, жила в Новом Орлеане еще в том веке, создала целый свод заклинаний и ритуалов, в том числе по части общения с душами умерших. Она, по сути, увязала классическую ведьмовскую европейскую школу с религией вуду, которая опирается на магию мертвых, чего до того никто сделать не мог. И высот таких, как она, никто после в этом направлении не достиг, хотя многие пытались, слишком уж высока плата за успех, не всякому по карману. А платить всяко придется, хочется тебе того или нет, серые туманы не обманешь, Олежка, можно даже не пытаться. Они обязательно свое заберут, не сейчас, так чуть позже. Все, сиди спокойно и жди. Позову – заглянешь, но до того – ни‑ни!

Девушка зашла в кухню, а после аккуратно притворила за собою дверь.

Что скрывать, любопытство Олега разбирало будь здоров как, но он усвоил накрепко одну простую истину – если кто‑то из более опытных коллег сказал, что свой нос совать куда‑то не стоит, то, значит, так оно и есть на самом деле. Еще в начале лета он разок не выполнил подобный приказ Морозова, из‑за чего ему самому упырь чуть шею не прокусил, а Саше пришлось в одиночку аж от трех других очень агрессивных кровососов отбиваться. Тупые‑то они тупые, но смекнули, что это за ними люди, от которых серебром и конечной смертью пахнет, пожаловали, потому устроили примитивную засаду, в которую оперативники, благодаря ненужному рвению Ровнина, и попали как кур в ощип.

Отбиться отбились, поскольку Францев, точно чуя, что Олег выкинет эдакое коленце, через великое «не хочу» и под личную подпись выдал ему магазин с серебряными пулями, которые обычного вурдалака, конечно, не испепелят, но упыря уложат на месте, особенно если попасть ему в голову. Так оно и вышло. В результате, пока опытный Морозов убивал одного за другим своих противников, вертясь точно юла, Ровнин сумел справиться с нахлынувшими эмоциями и в конце концов прострелил упырю голову, после чего его немедленно вырвало от той вони, которая хлынула от повалившейся на землю нежити.

Впрочем, самым сильным впечатлением от схватки стало не то, как смердели упыри после конечной смерти, и не то, что он сумел выйти живым и здоровым из первого своего противостояния лицом к лицу с не самой слабой тварью из Ночи. Нет, куда сильнее юношу зацепило то, как Морозов на него после этой заварушки посмотрел. Он не ругался, не топал ногами и не обвинял юношу в том, что он чуть их обоих не погубил. Нет, просто глянул на него с укоризной – и все. И Францеву ничего не рассказал, а после еще отмазал Олега от выговора за растрату драгоценных расходников. Просто Ровнин только с четвертого выстрела достиг успеха, три пули до того ушли в «молоко», по счастью не зацепив того же Морозова.

Наверное, Олегу было бы куда лучше, наори на него коллега или дай ему по щам пару раз. Проще было бы, понятнее и привычнее, Васек всегда с молодняком так и поступал. А тут… Короче, крепко и долго Ровнин потом себя поедом ел, в результате через неделю подошел к Саше, который за это время ни разу не дал понять, что изменил свое отношение по отношению к нему, и сказал:

– Я все понял.

– Точно понял? – уточнил старший товарищ.

– Точно.

– Ну и хорошо.

Не исключено, что в Морозове пропал замечательный педагог, потому что Олег на самом деле все понял и с тех пор никогда не лез поперед батек в пекло. Вот и сейчас он просто уселся на стул, даже не пытаясь прислушиваться к тому, что творилось в кухне. Хотя старайся не старайся, все равно ничего разобрать было нельзя, поскольку добротная дверь заглушала почти все звуки. Единственное, что молодому человеку удалось понять, так это то, что Лене, похоже, удалось как минимум привлечь к себе внимание домовых. Изначально слышался только ее голос, а через пару минут к нему добавился еще один, басовитый и низкий.

Хотя, конечно, Ровнину очень хотелось глянуть на домового, а еще лучше пообщаться с ним. Да‑да, в отделе с незапамятных времен обитал свой суседушка, но из ряда обмолвок, услышанных в разное время, он пришел к выводу, что Аникушка отличается от остальных представителей своего вида приблизительно так же, как обитатели дома на Сухаревке от остальных сотрудников милиции. То есть формально – да, Аникушка один из многих домовых, обитающих в столице, но на деле он живет по своим правилам, и даже, насколько понял Олег, внешне от собратьев отличается. Чем – неизвестно, но так сказал Савва, а не верить ему не имело смысла. Свешников не Стасян, чего не знает, о том говорить не станет.

Потому юноша сидел, глазел в потолок и даже руки на груди сложил, как бы говоря: «Мне все равно, что там на кухне происходит».

– Олег, зайди, – выглянула в приоткрывшуюся дверь Ревина. – Давай, давай.

Маленький любопытный мальчишка, который жил в душе Ровнина, восторженно завопил, кувыркнулся и даже встал на руки, болтая ногами в воздухе, сам же Олег неторопливо поднялся со стула и направился в кухню.

Все оказалось так, как и говорил Свешников, местные домовые действительно разительно отличались от отдельского старожила. Ну разве что рост совпадал – чуть выше колена обычного человека. А в остальном – не земля и небо, конечно, но… Аникушка был изрядно волосат и одеждой себя особо не стеснял, только валенки носил зимой и летом, на двух же немолодых местных работниках, сидящих за массивным деревянным кухонным столом, красовались потертые, но чистенькие синие комбинезоны, на ногах имелись крепкие ботинки на толстой подошве, и косматости никакой не наблюдалось. Да и вообще эти двое больше смахивали на обычных работников ЖЭКа, с той разве разницей, что ростом не вышли и перегаром от них за пять шагов не шибает.

– Добрый день, – поприветствовал домовых Олег, стараясь особенно на них не пялиться.

– И тебе не хворать, – баском ответил один из них. – Акинфий, ну ты глянь, как работники государевы помолодели. Совсем же дети еще.

– Лихолетье, – отозвался второй, постарше. – В него всегда так. Молодые да ранние на своих плечах жизню вытягивают, что телегу из лужи. Или ты, Ерёма, забыл, как оно во время войны обстояло? Да и после нее тоже.

– Главное – дело делается, – произнесла Елена. – А молодыми или старыми – не принципиально.

– Не скажи, девица, – возразил ей Акинфий. – Опыт что в наших трудах, что в ваших много чего решает. Он понимание дает – чего можно, чего нельзя, где подтянуть, а где ослабить. Смекаешь?

– А то, – в тон ему отозвалась девушка. – Но именно нам, молодым и зеленым, сейчас нужно решить, что делать – подтянуть или ослабить. Олег, как я и предполагала, призрак в этой квартире нарисовался не просто так, и стульями он бросается не по причине вздорности нрава, а выражая свое недовольство. И, скажу так, здешние жильцы сильно везучие люди, потому что очень легко отделались. Мой личный опыт говорит о том, что за подобный проступок восемь призраков из десяти их просто на ноль помножили бы, причем без особой жалости.

– Так лиходеев жалеть и не след, хоть им пятнадцать годков, хоть сто пятнадцать. Все одно – не можно! – проворчал Ерёма. – Да и родители хороши, не смотрят за сыном. Виданное ли дело – в своем дому воровать?

– Не мели чушь, – велел ему сородич. – Не ровён час накликаешь беду. Опять же, одно дело, когда человек человека порешит, такое случалось и случается, ничего не поделаешь. А коли мертвый живого – совсем другой коленкор. Те‑то, что внизу, сидят себе и сидят, носу из помещения не кажут. А ну как после души малого этого и родных его по дому шастать начнут? Изживай их после.