Олег закрыл папку, посидел, подумал пару минут, а после снова принялся изучать протокол осмотра, только теперь очень вдумчиво, вчитываясь в каждое слово. И да, он обнаружил там то, что искал. Оказалось, что волосы Никитская не просто так на экспертизу отправила. Проглядывая протокол в первый раз, он пропустил маленький пункт о том, что это дело было обнаружено в ротовых полостях обеих жертв.

– Внимательней надо быть, лейтенант, – укоризненно сказал сам себе Ровнин, не отдавая отчета в том, что сейчас в его голосе звучат интонации Францева. – Куда спешишь вечно?

Вопрос был риторический, ответа не требовал, потому Олег откинулся на спинку стула и начал на нем немного раскачиваться, прогоняя в голове прочитанное. Зацепил его чем‑то этот верблюжий волос, вызвал некие смутные ассоциации, вот только он никак не мог поймать за хвостик вертящуюся на периферии сознания мысль, оттолкнувшись от которой можно было бы двигаться дальше.

– Верблюжий волос, – снова вслух произнес мужчина. – Верблюжий… Вот где в Москве можно увидеть верблюда? В зоопарке. В цирке. В фильме «Джентльмены удачи». Где еще?

– А в наше время их и без цирков всяких повидать можно было, – вдруг раздался голос Тит Титыча, причем не ожидавший этого Олег чуть вместе со стулом не навернулся на пол. – Вот, помню, когда генерал‑адъютант фон Кауфман победил Муххамада Рахим‑хана и Хивинское царство завоевал, так большие торжества по этому поводу были, да‑с! В основном, разумеется, в Петербурге, все же столица, но и Москве тоже зрелищ перепало. Огненную потеху учинили, народ пряниками дармовыми побаловали, и зверей верблюдов по улицам водили для потехи. А еще птицу павлина народу показывали.

– Интересно, – глядя на призрака, пробормотал Олег. – Хивинское царство, значит.

– Так а как его было не завоевать? – радуясь, что его слушают, продолжил Тит Титыч. – Кокандское царство наше, Бухарский эмират тоже. И Хиву надо было брать, иначе какой смысл? Кстати, в том походе ведь Никитушка Михайлов участвовал, да‑с. Граф Никишев, что тогда здесь всем распоряжался, лично его откомандировал. Так Никита вернулся живой, здоровый, а после ему еще и медаль «За Хивинский поход», которую государь император именным указом учредил, вышла. Согласно документу, что к ней прилагалась, за особые заслуги лично генерал‑майор Веревкин сей наградой коллежского секретаря Михайлова удостоил.

– Молодец, Никита, – похвалил своего коллегу из прошлого Ровнин. – Видать, что‑то серьезное он там, в Хиве, сделал.

– Видать, – покивал призрак. – Только Никитушке она уже ни к чему была. Вот так, Олежка, иногда выходит – с войны он живой вернулся, а после в мирный край поехал, да там голову и сложил.

– Блин, и вправду обидно, – снова согласился с ним Олег. – А как так вышло?

– Да в Калмыкию Никита поехал, в компании с двумя полицейскими чинами, – пояснил Тит Титыч. – Там в одной недавно заложенной деревне народ пропадать начал. Скверное там дело вышло, да‑с, кровавое. Теперь‑то она уже давно не деревня, конечно, а большой город. Элиста называется. Так вот, поехал он туда, и…

– Калмыкия, – повторил Олег произнесенное призраком слово. – Калмыкия, значит.

– Ну да, – прервал свой рассказ Тит Титыч и с обидой в голосе заявил: – Ты слушаешь или нет?

– А там ведь тоже верблюды есть? – глянул на него оперативник. – Верно?

– Вестимо, – кивнул признак. – Как бишь их? А! Вспомнил! Бактрианами этих животных кличут. О двух горбах оне.

– Забавное название, – усмехнулся Ровнин, вскочил со стула и направился обратно в архив.

На этот раз раскопки надолго не затянулись. Одно дело, когда разыскиваешь материалы по принципу «найди то – не знаю что», и совсем другое, когда более‑менее представляешь, что тебе нужно и где приблизительно искомое находится.

Через полчаса Олег, довольный собой, вернулся в дежурку, держа в руках папку, датированную началом двадцатых годов.

– Так вот, о Калмыкии‑то, – мигом затараторил призрак бывшего сотрудника, терпеливо ожидавший живого коллегу. – Никитушка там…

– Тит Титыч, давай потом? – попросил его Ровнин, усаживаясь на стул и развязывая тряпичные шнурочки, вделанные в обложку папки. – Но спасибо тебе огромное!

– За что же?

– За Калмыкию, – пояснил оперативник. – Без твоего рассказа я бы вряд ли вспомнил то, что нужно.

– А что именно? – мигом заинтересовался любопытный призрак.

– Потом расскажу, – пообещал Олег. – А сейчас извини, мне надо с документами поработать.

– Понял‑понял, – покивал Тит Титыч и скрылся в стене. При всей своей общительности, иногда даже переходящей в назойливость, он был весьма деликатен, а также четко осознавал, когда можно побубнить и поворчать, а когда следует удалиться.

– Итак, – Ровнин потер ладони и открыл дело. – Ну‑ка, ну‑ка.

Речь в немногочисленных документах, составленных в теперь уже прошлом не только веке, но и тысячелетии, шла об убийстве, случившемся ранней осенью 1923 года. Пострадавшим был некто Славутин Антон Силович, двадцати трех лет отроду. Убит он был с особой жестокостью, а именно – ему буквально все кости в теле переломали, да еще и оскальпировали. Но не это для Олега было главным, а то, что во рту у жертвы были обнаружены волосы, свернутые в кольцо, причем не человеческого, а животного происхождения, то ли конские, то ли еще какие.

После того как Ровнин это прочел, он погладил себя по голове и похвалил за то, что, во‑первых, не ленился тогда, три года назад, впитывать опыт предыдущих поколений, во‑вторых, за памятливость.

Дальше – больше. Сотрудники начала двадцатых были, по ходу, ребята хваткие и не особо церемонящиеся при опросе свидетелей, тем более что убитый оказался для них типом социально дальним. Был Антон Силович сынком нэпмана, что поставил на Москве три десятка лавок, да еще в Петрограде два десятка имел. Мало того, из протоколов допросов становилось ясно, что был он парень сильно балованный и от своей безнаказанности всякий страх потерявший, а потому творивший вещи, за которые, по‑хорошему, его следовало бы не то что в Лефортово, а на Соловки отправить годика на три. Тут тебе и пьяные драки со случайными людьми, и угнанное с биржи автомобилей таксо, которое после было разбито вдребезги о какой‑то столб в Марьиной роще, и оскорбление представителей власти, которые не раз пресекали бесчинства нэпманского сынка. Ну а про обращение со слабым полом даже говорить не приходится. Ладно проститутки, они хоть знали, на что и за что идут, но среди жертв неуправляемого Антохи попадались и вполне приличного поведения особы, пару раз даже замужние.

Вот только в суде любитель разнообразных удовольствий, как экстремальных, так и чувственных, так ни разу и не оказался, поскольку папаша‑нэпман всякий раз умудрялся погасить скандал до того, как он переходил в правовое поле. Проще говоря, закрывал рот потерпевшим и свидетелям чаще денежными знаками, реже при помощи административного ресурса. Народу, что простому, что служивому, в двадцать третьем году жилось пока еще не сильно хорошо и не то чтобы уж очень весело, поскольку страна только‑только начала выкарабкиваться из почти десятилетия войн, потому и люди компенсацию за причиненный ущерб, и чиновники «барашка в бумажке» брали охотно. Сделанного не воротишь, а кушать‑то хочется.

Но однажды нашла‑таки коса на камень. В один недобрый для себя и окружающих вечер пресыщенный удовольствиями Антон возжаждал экзотики в виде девушки‑калмычки, которая попалась его компании по пути из одной ресторации в другую. Девчонка была самая что ни на есть обычная – звали ее Ногала, само собой, комсомолка, днем на заводе «Серп и молот» работала, а вечером личную культуру повышала, записавшись в состав одной из «синеблузных» групп, где в компании с другой «комсой» бичевала пережитки царского строя и вновь нарождающуюся буржуазию острым словом.

Слово «нет» нэпманский сынок не то что не понимал, а попросту не знал, потому, когда Ногала сначала в шутку, а после уже всерьез ему отказала в любви и понимании, ее просто скрутили и отвезли за Калужскую заставу, в село Троицкое‑Коньково, где у папаши Славутина имелся за бесценок приобретенный огромный яблоневый сад с пролагающимся к нему старым домом. Вот в нем‑то бедняжку Ногалу и разложили на кровати, без суеты и спешки.