– Им нет. А другим?

– И другим тоже. Да еще так, как вы рассказали. Никогда не слышал, чтобы кто‑то из наших глаза выкалывал. Убить – да. Сердце съесть – тоже. Тело подрать… Бывает, особенно по осени, когда тоска брать начинает. Но глаза? Да и язык кому нужен? Нет, это не наши.

– Звучит убедительно, – подумав, кивнул Олег. – Но я тебя очень прошу – если что услышишь, узнаешь…

Простоватое лицо оборотня чуть скривилось, не умел он свои эмоции прятать.

– Матвей, тебя никто на своих стучать не заставляет, – жестко произнес оперативник. – Ты одно от другого отделяй. Если ты неправ, если это кто‑то из ваших творит, то и остальным несдобровать. Рикошетом по всем ударит, понимаешь? Даже не сомневайся, так и будет. Куча трупов есть, и за нее кто‑то должен ответить. То есть тогда и Ксенька ни в какой Париж не поедет, и ты отсюда вылетишь, и Грине… Что он там делает? Да неважно. Короче, все обратно в леса поедете среди елок бегать и свежим воздухом дышать. Веришь, что так случится?

– Вам да, – вздохнул волкодлак.

– Вот то‑то и оно. А мне этого не хочется. Я вообще за то, чтобы всем было хорошо – и вам, и людям, и нам на Сухаревке. Потому со своими поболтай, может, кто что видел, что знает, что слышал. Причем, если боишься, что о тебе кто‑то плохо подумает, то можешь смело ссылаться на меня. Я не против.

Олег знал, насколько быстро расходятся слухи в Москве, потому не сомневался, что если их с Морозовым версия верна и это молодые оборотни в стаю сколотились, то его слова скоро до них дойдут. Если они совсем дураки, то начнут зверствовать еще сильнее и быстро спалятся. Ну а если нет, то, возможно, затихарятся или вовсе свалят из Москвы. Ему подходили оба варианта. Рано или поздно отдел этих поганцев все равно найдет и прикончит, но сейчас важнее то, чтобы поднимающаяся волна схлынула. И административная, и та, которую разгоняют слухи.

– Хорошо, – согласился Матвей. – Мы как раз сегодня собирались пива попить, я тогда и… Сделаю, короче.

– Молодец! – потрепал его по плечу оперативник. – Ты сейчас не себе помогаешь. Ты сейчас о своем племени волкодлачьем заботишься.

– Ага, – вздохнул парень.

– Ну, бывай, – улыбнулся Олег. – У тебя своя работа, у меня своя. Хотя нет, стой!

– А? – повернулся к нему было взявшийся за ручку двери парень.

– Скажи, а что такое «сказевая двустволка»?

– Двухпроцессорная материнская плата с интегрированным контроллером SCSI.

– А! – кивнул Ровнин. – Вот теперь все понятно. Спасибо.

То ли вести по району разнеслись быстро, то ли все горожане дружно устремились на дачи, но для вечера пятницы парк Дружбы был явно пустоват. Ни тебе гуляющих парочек, ни мамаш с колясками, ни даже любителей пива на лавочках. Так, если только случайный прохожий, решивший дорогу сократить, встретится да пара забулдыг под кустами бутылки пустые ищет.

– Анфис, я бы рад тебе сказать, во сколько освобожусь, да сам не знаю, – глядя на ехидно улыбающегося Морозова, произнес в трубку Олег. – Может, час, может, два. А, ты сама еще на работе и тоже в подвешенном состоянии? Тогда все проще. Я как закончу опрос свидетелей, так тебя и наберу.

– Что за Анфиса? – осведомился у Ровнина начальник, когда тот закончил разговор.

– Да из прокуратуры девчонка, – размыто ответил тот.

– Ничему тебя жизнь не учит, Олежка, – усмехнулся Морозов. – Мало тебе Машки? Хотя ладно, ты мальчик взрослый, сам решишь, с кем спать, а с кем нет. Пойдем‑ка вон в ту аллею, она к пруду ведет. Вообще их тут шесть, но этот ближе всего. Авось одна моя старая знакомица в нем еще обитает.

– Водяной? В городском пруду? – искренне изумился Ровнин. – В жизни бы не подумал!

– Ой, много ты о водных Хозяевах знаешь! – насмешливо произнес начальник отдела. – Пообщался с парочкой и сразу экспертом стал. Причем ведь даже не с вольными говорил, а с теми, которые в каменные стены давно заперты и с тех пор живут по правилам, которые им навязал город. Олег, давно хотел сказать – гордынька в тебе прорезается, причем чем дальше, тем больше.

– Нет у меня никакой гордыньки, – обиделся оперативник. – С чего ты взял?

– Есть, есть, – заверил его Морозов. – И что самое скверное, она тебя изнутри полегоньку ест, а при нашей службе хуже беды нет, уж поверь. От гордыни остается один шаг до самоуверенности, что, считай, смертный приговор. Причем добро, если только тебе, – это полбеды. Хуже, если ты с собой кого‑то еще на тот свет утащишь. И совсем уж погано выйдет, если кто‑то погибнет, а ты живым останешься. Такого даже злейшему врагу не пожелают, потому что после придется не жить, а доживать. Ну, если у тебя хоть капля совести осталась, конечно.

Молчал Олег, ничего не отвечал. Может, потому ему выдавали ту правду, которую всегда неприятно слышать?

– Да ты не хмурься, дружище, – хлопнул его по спине начальник. – Не ты первый, кто на этом повороте с трассы соскочил, и не ты последний. Мне приблизительно то же самое Францев лет десять назад говорил. Почти слово в слово, даже придумывать сейчас самому ничего не пришлось. Все через подобное проходят, принять не каждый может. Ну, разве что Баженов сей момент проскочил без последствий, и то по причине того, что у него больше двух мыслей в голове за раз не бывает. И одна из них про выпить и закусить.

– А Антонов?

– Антонов! – Морозов засмеялся. – Тот, который в марте чуть жизни не лишился, с чего‑то решив, что все перевертыши трусливы и потому к ним можно поворачиваться спиной после задержания? Если бы не Славян, как пить дать, вспорол бы тот гаденыш ему горло – у них же когти что бритвы. Ладно, не бери в голову. Перемелется – мука будет.

Вроде бы тон у Морозова больше и шутливый, но Олег понял, что слова эти начальник ему давно хотел сказать. И, что важно, обижаться на услышанное было глупо. Нет, он такого в своем поведении вроде бы ничего и не замечал, но, правды ради, кто из людей в состоянии себя объективно оценить? Многое лишь со стороны заметно.

А самое главное то, что если вдруг из‑за его промаха или неверной оценки ситуации кто‑то погибнет, то все случится именно так, как Саша и сказал. Не сможет он, Олег, после жить так, как сейчас. Не сдюжит подобного. Смерти Францева и Саввы ему дались очень тяжело, но там вины его не было, все вышло, как вышло, но тут‑то совсем другой коленкор.

Короче, есть над чем подумать. Есть.

За разговорами сотрудники отдела дошагали до одного из прудов, на которые парк Дружбы был очень богат.

– Красота! – Морозов окинул взором водную гладь, еще не затянутую ряской и романтично поблескивающую под светом луны. – По бережку этому сейчас бы с барышней симпатишной гулять, за попу ее нежно трогать, к страстному соитию склонять, а мы вместо этого… Э‑э‑эх, жизнь‑жестянка.

Он подобрал несколько камушков, валявшихся на дорожке, и начал их по одному кидать в пруд, чуть не попав в сплетенный какой‑то одинокой романтичной барышней веночек, неторопливо скользивший по водной глади.

– Ерофеевна, вылезай! – гаркнул он после того, как метательные снаряды кончились. – Не валяй дурака, ты меня и слышишь, и видишь.

Тишина, только какая‑то птичка в недальних кустах выводит свою ночную песню.

– Вот же вредная старуха! – пожаловался Олегу Александр Анатольевич. – Всегда такой была.

– Не вредная, – раздался голос из пруда, а после из‑под воды вынырнуло нечто, впечатлившее даже вроде бы ко всему привычного Ровнина. – Просто мне тебя лишний раз видеть радости никакой нет.

Ради правды, имя «Ерофеевна» существу, которое плескалось у берега и недобро поглядывало на сотрудников отдела, подходило так себе. Оно больше бы пошло доброй и милой старушке, специалисту по вязке носков и мастерице по части выпечки. А вот к носатой бабке, с глазами‑плошками, волосами, больше похожими на водоросли, и лицом, точно изъеденным ржой, оно никак не монтировалось.