– Ты пока мне эти два туловища пробей, – мягко попросил он, впихивая девушке в руку бумажку. – А со свадьбами, мамами и всем прочим мы обязательно разберемся по ходу движения.

– Ровнин, Ровнин. – Маша развернула бумажку. – И почерк у тебя, конечно, ужасный, и в жизни ты ничегошеньки не понимаешь. Тебе к когда данные нужны?

– К еще с утра, – пояснил юноша, выделив голосом букву «к». – Причем к вчерашнему.

– Совесть имей! – сдвинула брови девушка. – Все понимаю, но…

– Маш, вот поверь: если бы не крайняя нужда, сроду бы не попросил, – вложив в голос всю свою искренность, произнес Ровнин. – И потом – часто это делаю?

– По работе нет, – подумав, кивнула Остапенко. – Ну, так чтобы хватай мешки – вокзал отходит. Ладно, сделаю, жди. И вот еще что: ты тот костюм, в котором вчера был, особо не занашивай. Он тебе очень идет. Настолько, что даже на свадьбу его, пожалуй, можно надеть.

Олег дослушал то, что Маша говорила, после глянул ей вслед и подумал о том, что, возможно, его кто‑то сглазил. Ну не бывает же так, чтобы на одного человека за сутки с небольшим столько бед сразу навалилось, причем друг с другом не связанных.

Ждать пришлось долго. Дождь закончился и начался снова, за окнами стемнело, а пачка сигарет, которую Олег только утром купил, начала показывать дно.

– На, держи. – Маша сунула Ровнину стопку листов, подколотых скрепкой. – Чего эти гопники натворили‑то? Изнасиловали кого или старушку грабанули?

– Гопники? – уточнил Олег.

– Ну да. Мелкая шпана из Гатчины. Это пригороды Петербурга, если ты не знаешь. Забавно, кстати, выходит. Тамбовские и курские бригады едут в Питер, а питерские, выходит, в Москву. Вопрос – куда тогда наши с тобой земляки отправляются в поисках удачи и славы?

– Я из Саратова, – напомнил девушке Олег, листая бумаги.

– Но ты и не бандит. А вообще эти ребята, похоже, настырные и стремящиеся к успеху, так что по первому серьезному сроку, думаю, им скоро обломится. Да по‑другому с таким дядюшкой и не получится. Сто процентов они к нему и приехали, мол – подтяни к движению по‑родственному.

– А кто у них дядя? – уставился на нее Ровнин.

– Константин Соколов, – охотно ответила Остапенко, – в народе более известный как Сокол. Эти двое его племянники, один от старшей сестры, другой – от младшей. Вот такой вот семейный подряд. Слушай, может, сходим куда‑то поужинать? Мне работать всего полчаса осталось.

– Маш, это вряд ли, – ответил Олег, убирая бумаги в рюкзак. – Извини.

– Ну, другого и не ждала, – рассмеялась девушка. – Правильно вчера про тебя папа сказал.

– А что он сказал?

– Ну‑у‑у… – Девушка скорчила рожицу, как видно, копируя отца, и низким голосом произнесла: – Опыта маловато, навыки в зачаточном состоянии, собой владеть пока не научился, но хватка есть. А если она есть – остальное придет.

– Так себе комплимент.

– Будь здоров комплимент, – посерьезнела Маша, – уж поверь мне. Я знаю. Ладно, свободен. Но завтра позвони обязательно! У меня кое‑какие планы на выходные появились, и ты в них значишься.

Спорить с девушкой Олег не стал, рассудив, что оно ему дороже встанет, потому чмокнул ее в щеку, покинул здание и уже через несколько минут вставлял карточку в синий телефон‑автомат, гадая, хватит на ней денег для звонка Ровнину или нет.

– Аркадий Николаевич, эти двое родня Соколу, – протараторил юноша сразу после того, как на том конце провода сняли трубку. – Они его племянники.

– Очень интересно, – ответил начальник. – Давай‑ка, Олег, приезжай ко мне прямо сейчас.

– Так я ваш домашний адрес не знаю, – сообщил ему Ровнин. – Куда ехать‑то?

Как оказалось, Францев жил в центре Москвы, в добротном позднесталинском доме‑колодце, с несколькими арками, за которыми шумело Садовое кольцо, и с пустынным по причине плохой погоды и неспокойного времени двором. Даже собачников, которым и дождь, и разгул преступности не помеха, видно не было.

Не меньше Олега поразил и лифт, в котором сначала надо было закрыть за собой железную решетку, а после еще и две деревянные дверцы, со вделанным в них круглым отверстием класса «иллюминатор», потому что без этого устройство отказывалось функционировать.

Ну а финальным аккордом выступил сам начальник отдела. Нельзя сказать, что Аркадий Николаевич ходил на работу эдаким франтом или ежедневно поражал сотрудников изысканным гардеробом, но треники с вытянутыми коленями и майка с полинявшей от времени эмблемой Олимпиады‑80 Ровнина, что скрывать, весьма впечатлили.

– Я дома, – мигом смекнув, что именно вызвало легкий ступор у сотрудника, заметил Францев, после пропустил гостя в приличных размеров прихожую, а затем закрыл за ним дверь. – В чем хочу – в том хожу.

– Так я чего? – смутился Олег. – Я ж ничего. Просто у моего бати такая же майка есть.

– Ясное дело, – ответил Францев. – После Олимпиады половина страны в таких ходила. И сразу – ты меня про этот праздник спорта не расспрашивай, не люблю его вспоминать. Для всех это было событие планетарного масштаба, а для нас сплошная головная боль. Сутками не спали, с ног валились, Сурен Погосян вообще с нервным срывом в «Кащенко» на две недели отбыл, причем даже не дожидаясь окончания соревнований. Но его понять можно, не каждый день на твоих глазах чернокожий боккор‑верзила поднимает старое деревенское кладбище в Мытищах.

– Кто? – снимая кроссовки, переспросил юноша.

– Боккор, – подпихнул ему ногой тапочки начальник. – Жрец вуду. Проще говоря – заклинатель мертвых. Он покойников возвращает к жизни и заставляет себе служить. Фильмы про зомби видел? Ну вот. Этот, правда, изначально подобной цели не имел, он просто решил смастерить себе уангас с душами наших с тобой соплеменников. Ну, амулет такой, что‑то вроде батарейки, которую можно после использовать в обрядах или с какими другими целями. Зрелище, скажу тебе, было еще то.

– Догадываюсь, – кивнул Олег.

– Я до сих пор не знаю, правда, чего в нем больше присутствовало – страшного или странного, – подумав, добавил Францев. – С одной стороны, вроде бы жуть – ночь, луна, два десятка мертвяков вылезают из могил с покосившимися крестами. А с другой – меня лично еще и смех разбирал. Ну представь себе – негр под два метра ростом в пестрой простыне с дыркой в середине, джинсах и сандаликах шаманит в Мытищах. Вот только я посмеялся, а Суренчик надорвался от этого всего.

– А амулет‑то этот боккор сделал?

– Да как же! – хмыкнул Аркадий Николаевич. – У нас тут не Гаити, чихать хотели покойные Василии и Настасьи на его тропические штучки. Чуть не порвали они этого гостя столицы, еле‑еле мы его успели у них отнять, а то ведь полетели бы клочки по закоулочкам. Да не то беда, что его разодрали, то скверно, что после чекисты нас на ноль помножили бы. Все же гость страны, хоть и вот такой, с придурью. По сути, тогда как раз лубянские концертом дирижировали, потому те две недели под ними и мы ходили, и прокурорские, и даже ребята с Петровки, что диво дивное. Они с начала времен с чекистами не очень ладили. Хотя «петрам» изначально было чутка попроще, чем остальным.

– Почему?

– Они еще до начала Олимпиады заключили с ворами джентельменское соглашение на тему «Вы не создаете нам проблем, мы это после не забудем». Чуть ли не на уровне Щелокова с одной стороны и авторитетных людей, таких как, например, Черкас, с другой, переговоры проходили. То есть – все по серьезному. И в Москве на самом деле было тихо. Но то они, а то мы. Не поверишь, Олежка, я после того, как сначала мишка олимпийский улетел, а за ним и все остальные любители спорта по домам разъехались, впервые в жизни надрался в хламину. Прямо вот в щи! Где пил – там и полег.

– Верю, – кивнул юноша. – Еще как!

– Конторские, если не врут, в те же дни квасили не меньше нашего, – добавил начальник. – Хотя у них в ведомстве подобное не очень приветствуется. Но их можно понять: кто окончание спортивной мозголомки отмечал, а кто и предстоящие звезды на погоны, потому что всякой пакости в те дни они повязали немало. Причем и чужой, и своей, отечественной.