Елена повернулась к Олегу спиной, при этом немного ссутулившись.

– Они выкидывали книги прямо в грязь, представляешь? Как какие‑то варвары из войска Атиллы. Причем с шутками, прибаутками, со смехом. А самое жуткое, что кое‑кто из этих ублюдков в мамину библиотеку ходил еще школьником. Мама их знала, лица помнила, имена… Мне кажется, именно это ее и ударило больше всего. Не готова она была к подобному скотству, потому что привыкла прятаться от всего за стенами библиотеки. Как результат – нее случился нервный срыв, спровоцировавший инфаркт. Сердце… – Ревина немного помолчала. – Утром накрыло, а уже к вечеру ее не стало. Под самый конец она тихонько так стонать начала: «Эля», «Эля», «Эля». Ничего уже не осознавала, не понимала, что я рядом, просто говорила и говорила, пока… Ну, ты понял. И с тех пор я ненавижу это имя. Его и таких, как эти твари – уверенных в своей силе, в правоте, в том, что пуленепробиваемое стекло спасет от всего. Не‑на‑ви‑жу! Знаешь, как я была очень рада, что накануне как раз получила диплом? Невероятно. Потому что останься я в городе, то Людмилу эту почти наверняка бы выследила и грохнула. А так обошлось. Даже наоборот, считай, повезло – переехала в Москву, где меня не послали куда подальше, а сначала оформили дознавателем в одно из окраинных ОВД, а потом перевели сюда.

– Все, что ни делается, – к лучшему, – подытожил Олег.

– Возможно, – как‑то лающе рассмеялась девушка. – Только вот что делать с пеплом Клааса, который стучит в мое сердце? Вчера еле удержалась, чтобы этой толстухе как следует жизнь не попортить. Много ли надо для того, чтобы в ее доме горе‑злосчастье поселилось? Не‑а, всего ничего. Для меня всего ничего, имеется в виду.

– Да уж понял, – хмыкнул юноша, а после добавил: – Только тебе фиг бы стало легче, ты и сама это знаешь. Хуже – да, лучше – нет. Но я бы тебе слова не сказал, если что. Во‑первых, потому что все равно не заметил бы ничего и не понял. Во‑вторых, даже сообрази я, так все равно ты мне своя, а тетка эта нет. Тем более мне она тоже не понравилась. Как говорит мой отец, слишком много о себе понимает.

– Ну, я же не знала, насколько тебя папа правильно воспитал, – улыбнулась Ревина. – Мне отчего‑то стыдно стало, я и смылась по‑быстрому. А сейчас вот, решила поговорить.

– И зря. Могли бы в пиццерию сходить, внезапную премию обмыть. – Олег выбросил окурок, причем на редкость метко попал им в урну. – О, видела! Снайпер, а?

– Соколиный Глаз, – подтвердила Елена. – А вообще… Я знаю, что ты меня в любом случае поддержал бы. Мы же все тут, в отделе, не просто так оказались, у каждого за спиной есть что‑то такое, после чего только здесь и можно нормальным человеком себя ощущать. Своим среди своих. И вместо того, чтобы этот свет ненавидеть, пытаться сделать его чуточку лучше. Вот такой парадокс.

– Ну да, парадокс, – тихонько повторил Олег, вздохнув и подумав о том, что если вчерашнее всплывет, то недолго ему придется на Сухаревке обитать.

– Что‑то потянуло меня на философию, – потерла лицо ладошками девушка. – Пошли уже внутрь, я замерзла. Сдается мне, скоро снег ляжет. И не пробник, как вчера, а такой, основательный. И очень хорошо. Надоела эта слякоть.

Дежурка встретила молодых людей телефонным трезвоном. Сняв трубку, юноша услышал недовольный голос Францева, причем ему показалось, что начальник немного удивился, услышав именно его голос.

– Алло! Ровнин, это ты?

– Я.

– Сразу вопрос: ты какого лешего в отделе сидишь? Ты где должен быть?

– А где я должен быть? – уточнил Ровнин, судорожно вспоминая давешний вечер.

– Не знаешь? Покопайся в памяти, вчера разговор у нас с тобой на эту тему велся. А пока ты это делаешь, позови Морозова к телефону.

Олег положил трубку на стол и направился на второй этаж, попутно осознавая, что не было вчера ему отдано никаких поручений, кроме одного. Причем и оно не подразумевало поездок куда‑либо, скорее наоборот, их отменяло.

Потому, вернувшись обратно с Морозовым, он последнему сразу трубку не дал, а перед тем сам ее взял.

– Аркадий Николаевич, покопался в памяти. Не было ничего такого. Вы меня про Машку спрашивали, сможет она по‑быстрому информацию пробить или нет. И все.

– Ну или так, – согласился с ним начальник. – Аркадий Николаевич уже старенький, он что‑то и перепутать может. Давай бери бумажку и записывай данные парочки фигурантов. Завтра утром мне доложишь, кто эти люди, где родились, где крестились, братья‑сестры, тети‑дяди, где проживали, судимости… Короче – все, что только можно. Если что‑то прямо очень важное выяснишь – звони мне на домашний номер. Ну, где там Морозов?

Само собой, Олегу куда проще было бы Машке попросту позвонить и попросить ее в срочном порядке нарыть информацию о тех, кого назвал Командор, а после присоседиться к Морозову, который спешно засобирался на выезд. Явно где‑то что‑то очень интересное случилось, поскольку обычно сдержанный Саша, во‑первых, очень уж заковыристо материться принялся, во‑вторых, среди отборной брани прозвучало слово «василиск», до того знакомое Олегу только по книгам в жанре фэнтези.

Но вместо этого он лично направился в центр, туда, где теперь работала его любовница. Да, василиск – это очень интересно, но Маша – она такая Маша. У нее своя таблица приоритетов, и пожелания Францева в ней стоят далеко не на самой высокой строке. А вот если он, Ровнин, станет отираться где‑то рядом, то шансы получить данные сегодня значительно возрастут. Ну и потом – в дороге черные мысли не так одолевают. И когда Машка рядом – тоже. Ну, по большей части.

– Маме ты очень понравился, – вместо приветствия сообщила ему девушка. – Я прямо удивилась даже.

– Звучит обидно, – заметил Олег, доставая из кармана сложенную вчетверо бумажку с данными. – Ты настолько в меня не верила?

– Да это тут при чем? – нахмурилась Маша. – Просто у мамы есть… Как верно сказать‑то… Ну, короче, она меня лет с десяти за сына тети Светы сватает. Сначала вроде в шутку, ну, как обычно – вот вырастут детки, и мы с тобой породнимся. А года три назад шутки как‑то кончились, став почти правдой. Тем более что муж тети Светы где‑то в Москомимуществе серьезный пост занял, а Павлик в аспирантуру МГИМО намылился. Отличная партия – так мама сказала. Причем сто тысяч раз сказала.

– Тогда да, – согласился с девушкой Олег. – Против аспирантуры МГИМО мне не сдюжить. Даже с пистолетом.

– А тут – поглядите‑ка, – продолжила Маша, – и интеллигентный мальчик ты, и из хорошей семьи, пусть даже провинциальной, и начитанный. До сих пор ломаю голову – она это всерьез все говорила или есть какой‑то подвох?

– Тебе прямо сильно важно? – уточнил Олег. – Маш, вот серьезно – пусть это будет самой твоей большой проблемой.

– Ровнин, ты дурак? – постучала почему‑то себя саму по лбу Остапенко. – Не исключен тот вариант, что тебе с ней жить.

– Ну, такой себе вариант, – усомнился юноша. – И, надеюсь, не сильно скорый.

– Не говори «гоп», – посоветовала ему Маша. – А если я завтра забеременею? И все, он не то что скорый, он моментальный. Я на аборт не пойду, даже не надейся. И с животом до носа замуж выходить не стану. Я не суеверная, если что, и в декабре могу расписаться. Потому поверь, мнение мамы – это прямо сильно важно.

Олег задумчиво посмотрел на девушку, в очередной раз отметил, насколько ей идет милицейская форма, и подумал о том, что, наверное, надо как‑то им уже потихоньку расходиться. Одно плохо – с учетом характера Маши подобное мероприятие без ругани и хлопанья дверьми обойдется вряд ли, а это плохо. А что еще хуже – она дама мстительная, потому есть риск не только этот источник в информационном центре потерять, но и заработать себе не лучшую репутацию в глазах остальных его молодых, а также разведенных сотрудниц.

Но и ждать особо долго нельзя. Другой яркой чертой характера Марии являлось упорство в достижении поставленных перед собой целей. В данном случае это был брак с ним, Олегом Ровниным, причем непосредственно его мнение по данному поводу вообще никак не учитывалось. Причем дело даже не в том, что Машка его за человека не считала. Конечно нет. Просто она относилась к той категории женщин, которые уверены в том, что они отлично знают, как всем будет лучше.