Что до последнего из беглецов – его пуля ударила в поясницу, свалив на асфальт и практически обездвижив, но при этом не убив и заставив завыть от боли в голос. Причем настолько жутко, что азиат‑дворник, наблюдавший за происходящим с открытым ртом, тут же бросил метлу и юркнул в проходной двор соседнего с клубом дома.

– Палыч, ты как? – бросил взгляд на старика Олег.

– Девки сбегают! – прорычал тот, пытаясь поднять руку с пистолетом. – Как меня эта сволочь зацепила, они прямо с низкого старта дернули. Зря тебя не послушал и на колени их не поставил! Егор Михалыч, ты чего застыл? Пристрели их уже!

– Да патрон перекосило в стволе! – проворчал второй ветеран, возясь с пистолетом. – Правду батя говорил – нет ничего лучше «нагана».

– Вот стервы! – возмутился Ровнин и сам выстрелил в сторону стремительно улепетывающих ведьм.

Кого‑кого, а их он отпускать не собирался, поскольку изначально счел появление этой парочки на крыльце клуба эдаким бонусом, который Фортуна ему выдала за труды. Он даже в самых смелых своих мечтах о подобном раскладе помыслить не мог, потому в данный момент был даже готов одну из них прикончить при условии, что вторая тут же замрет на месте.

Впрочем, ведьмам повезло, пуля лишь выбила крошку из стены рядом с Натальей, после чего та остановилась и даже руки подняла. Мила же, что‑то заорав, прибавила ходу и через мгновение скрылась за поворотом, нырнув в тот самый двор, где стоял микроавтобус.

– Сюда вернулась! – накручивая себя самого с тем, чтобы задуманное им выглядело максимально реалистично, произнес Олег. – Мигом! Быстро, я сказал!

Девушка подбежала к нему, попыталась что‑то объяснить, но Ровнин даже слушать ее не стал, а вместо этого, убрав пистолет в кобуру, цапнул освободившейся рукой ведьму за недлинную, но тугую русую косу, и без малейшего сочувствия буквально потащил за собой туда, где, извиваясь как червяк и что‑то скуля, корчился на асфальте вурдалак.

– Мне больно! – пискнула ведьма. – Что ты делаешь?

– Что делаю? – зло переспросил Олег. – Наглядно объясняю простые вещи. Тебе сказали: стоишь и ждешь. Ты не послушала. А вот им говорили: людей не трожьте, жизни их не лишайте, меру знайте. Но и они нас слушать не захотели. И знаешь почему? Что молчишь, отвечай. Это был вопрос.

– Ай! – вскрикнула ведьма, косу которой снова без всякой жалости дернул Олег. – Мне больно! Ну – почему, почему?

– Потому что терпение отдела небезгранично, – моментально сменив тональность, мягко, почти ласково, в ушко пояснил ей Ровнин. – Всему есть предел. Вы говорите – этот город наш. Вы все – ведьмы, колдуны, вурдалаки, даже гули. А это не так. Этот город, как и любой другой – он не наш и не ваш. Он общий. Вы в нем просто живете, не более того. И вы должны уважать тех, кто обитает с вами бок о бок, а не видеть в них предмет своих забав, поле для опытов, пищу. Вы все про это забыли, и сегодня нам пришлось кое‑кому про это напомнить. Ты слышишь меня?

– Слышу, – прошептала Наташа.

– Видишь вот эту тварь? – Олег пинком перевернул вурдалака, на спине которого пульсировала огнем дымящаяся рана, а после поставил свою ногу на его грудь. – Думаю, это последний представитель семьи Ростогцева, остальных уже перебили в доме.

– Не надо! – промычал раненый. – Пощади! Я же никого… Я же никогда…

– Э, нет! – Ровнин чуть склонился. – Ты не щадил таких, как я, а я не стану щадить таких, как ты. Милосердие кончилось. Война началась.

Серебристое лезвие на секунду сверкнуло в лучах восходящего солнца и воткнулось в глаз вурдалака; тот дернулся и, как положено, превратился в прах.

Олег, не отпуская ведьму и не обращая внимания на ее попискивание, нагнулся, пошарил рукой в кучке пепла, отыскал клыки и приказал:

– Руку дай!

– А?

– Руку свою давай!

– Вот, – протянула та к нему раскрытую ладонь.

– Держи, – положил Ровнин в нее свою находку и сам сжал ее пальцы в кулачок, – Марфе передашь. На память. А после расскажешь и ей, и всем остальным своим подругам про то, что здесь видела и слышала. В деталях, с подробностями. Можешь даже чутка приукрасить, я только «за».

– Да чего тут приукрашивать…

– Не спорь со мной. Лучше – бойся. – Олег вздернул голову Натальи вверх, приблизив ее лицо к своему так, что они чуть ли не соприкасались. Но при этом он не кричал, не рычал, он говорил максимально спокойно, прекрасно осознавая, что так информация, излагаемая им, дойдет до самого нутра собеседницы. – И помните о том, что всему на свете приходит конец, в том числе и нашему терпению. Марфа Петровна, похоже, осмелела настолько, что сама поверила в собственную неприкасаемость.

– Да нет, – тяжело дыша, возразила ведьма, – не так все. Ты чего?

– Так, так, – погладил ее по щеке Олег. – Ты же помнишь, я к ней тут заезжал на днях, потому знаю, о чем говорю. Не желает она общаться с такими, как я, по‑людски, это ниже ее достоинства. Она же такая умная, такая хитрая, такая сильная. Ей радостно смеяться над отделом, мол, вот они какие, ко мне на поклон ходят, потому что сами ничего не могут. Ей нравится жить так? Пусть, это ее право. Но и у нас право тоже есть. Знаешь какое?

– Какое? – хватая пересохшим горлом воздух, выдавила из себя Наташа.

– Право прийти часика в три ночи под стены дома, где и она, и ты, и подруги твои обитают, дверь его подпереть, после все бензином облить, спичку зажжённую бросить и не дать никому из горящего здания выбраться. Вот наше право. Не желаете жить так, чтобы и вам хорошо было, и остальным тоже – не надо. Но тогда помните: всему есть мера. И всему есть предел, в том числе нашему терпению. Я понятно все объяснил?

– Да. – Олег ощущал, что девчонка, похоже, находится на грани истерики, такая ее крепкое тело дрожь колотила. Значит, что? Значит, заканчивать следует.

– Вот пусть она теперь подумает, над кем в будущем смеяться стоит, а над кем нет, – совсем уже дружелюбно посоветовал ей Ровнин. – И кстати – не забудь объяснить своей хозяйке, какого лешего ты в этом клубе забыла. Что ты смотришь? Мне не надо. Мне все равно хотя бы потому, что этой информации теперь грош цена. С кем бы ты о чем там ни договаривалась, сделке конец по причине смерти одной из сторон. Все, проваливай. Свободна.

Олег отпустил косу, развернулся и направился к клубу, туда, где напарник Пал Егорыча бинтовал тому плечо, используя в качестве перевязочного материала свою майку.

– Обо всем подумали, а о бинтах нет, – сказал Олег, подходя к ним.

– Оно всегда так бывает, малой, – отозвался Пал Егорыч. – Все не предусмотришь. Да там ничего серьезного и нет. Кожа вспорота, кровянка течет, но мышцы, чую, целы. Внутри‑то всех положили?

– Тишина вроде, – прислушался Олег, а после поднял зонт и вложил в него клинок. – Значит, всех.

– Это хорошо, – улыбнулся ветеран и прикрыл глаза.

– Хорошо, – повторил за ним Ровнин и уселся на лестничную ступеньку. – Наверное.

Новость о случившемся стремительно облетела всю Москву. Нет, конечно, мигом тишь и гладь в столице не настали, но вектор слухов и сплетен про отдел из раздела «да что они могут» мигом стал смещаться в сторону «да ну на фиг с ними связываться». Если в клубе Ростогцева все прошло относительно тихо и быстро, то у Рашида вышла форменная бойня, которую после еще долго обсуждала ночная Москва. Славян не успокоился на том, что его группа перебила полсотни вурдалаков, а сам он лично прикончил главу семьи. Нет, он после еще и здание подпалил.

Собственно, это и был тот результат, ради которого все затевалось. И даже то, что после Морозову крепко прилетело от генерала, с которым он договаривался о прикрытии операции, никого, включая самого Александра Анатольевича, не расстроило.

Что до гостей столицы – уже через несколько дней они начали потихоньку разъезжаться по домам. На следующий, что скрывать, вряд ли бы кто‑то куда‑то поехал, ибо и билеты еще не куплены были, и успешный итог операции отмечался широко, то есть с огромным количеством алкоголя и шашлыками. Все‑таки не каждый день в городе прекращают свое существование сразу три вурдалачьи семьи, причем так, что при этом не гибнет ни один оперативник. Совсем чисто сработать не удалось: кроме Пал Егорыча, когти и клыки прошлись еще по нескольким бойцам, но это была малая плата за удачу. Да и тот факт, что из трех глав понес заслуженную кару только один, Рашид, не сильно работников отдела расстроил, поскольку и Ленц, и Ростогцев, и главы других семей в Москву теперь еще долго нос не сунут, опасаясь, что сезон охоты не закрыт. Это было предельно ясно всем.