– Только сколько народа он до того еще покромсает?

– Может, и нисколько. После сегодняшнего трупа большое начальство точно введет усиление, потому пойдут по паркам патрули. Каким бы отбитым этот волкодлак ни оказался, а при таком раскладе он сто раз подумает – нападать на кого‑то или нет. Зверь‑то он зверь, но с человечьими же мозгами? Ну а если все же нападет, то у нас будут какие‑никакие, но свидетели. Тоже позитив.

– Рад, что ты в этой хреновой истории хоть какие‑то плюсы находишь, – съязвил Морозов. – О, а вот и начальство шествует, аж целый генерал. Помяни черта… И не спится ведь им!

– Когда звезды на погонах шепчут: «Мы, наверное, пошли», – то какой тут сон? – предположил Олег. – Это нам с тобой терять нечего.

– Что да, то да, – согласился с ним Александр Анатольевич. – Интересно, с кого начнут? С местных, с прокурорских или с меня?

Созерцать начальственный гнев Ровнин не стал и отправился в отдел, здраво рассудив, что его отсутствие вряд ли кто заметит, а вот неприятности на свою голову нажить можно. Ядерная бомба не разбирает, кто свой, а кто чужой, она сразу всех накрывает медным тазом.

Добравшись до кабинета, в котором, естественно, никого не было, Олег заварил себе чаю, после уселся за стол, разложил на нем фотографии, полученные от Анфисы, и стал в бог весть какой раз их вдумчиво изучать. Не оставляло оперативника ощущение, что присутствует тут какая‑то подсказка, зацепившись за которую можно двинуться дальше, причем не наугад, а прямо‑таки в верном направлении.

Вот только понять бы, где она, в каком снимке? Или снимках? И есть ли вообще? А то, может, он сам себя убедил в том, что это так, а на деле…

Мысль Ровнин додумать не успел, потому что его отвлек затрезвонивший мобильник.

– Олег Георгиевич, это Матвей, – раздался в трубке голос молодого волкодлака. – Ничего, что я так рано звоню?

– Нет. Мы не спим, чтоб город жил спокойно, – успокоил его Ровнин. – Что‑то случилось?

– Так я с батей поговорил. Ну, помните, вы просили выяснить насчет…

– Помню‑помню. Вот только про отца твоего речь не шла вроде?

– Да я так подумал‑подумал и его набрал. Он сначала поругался на меня за то, что я деньги впустую на звонок палю, потом выслушал и сказал, что не нашего племени тот, кто человеку глаза выколол. Убивать людей нам можно… Ну, то есть нельзя, но…

– Я понял, – прервал его Олег. – Дальше.

– Да! Так вот, сердце да печень людскую есть тоже можно, а глаза и язык трогать не положено. Умение видеть и говорить боги смертным в дар поднесли, отнимать их – на себя горе навлекать. А оборотням и так не сильно сладко живется, особенно в последние годы.

– Вот как? – озадачился Ровнин. – Надо же.

– Это не все! – затараторил Матвей. – Я батю поблагодарил, попрощался с ним, а минут через десять он мне перезвонил и велел домой отправляться, на кордон. Причем не через неделю или через месяц, а прямо сегодня. В смысле – немедленно. Я у него спросил «зачем», и он рычать начал в трубку так, что та чуть не треснула. А когда он такой, то спорить не стоит. Так что я у Айзы Джиргаловны на неделю отпросился и сегодня уезжаю. Но если что выясню, то вам позвоню, не сомневайтесь! У нас на кордоне связь только спутниковая, ей один батя пользуется, и у него не допросишься, но я, если что, в город смотаюсь! Там вроде мобильники работают.

– Интересно, интересно. – Слушая молодого волкодлака, Олег взял в руки одну из фотографий и вгляделся в некую деталь, привлекшую его внимание. – Ну давай, удачно тебе к родным съездить. Спасибо, что предупредил.

Положив телефон, он открыл ящик стола, достал из него лежавшую там с незапамятных, возможно, еще царских времен, лупу с ручкой и с ее помощью начал изучать снимок.

И скажем прямо – не зря. Мало того – полученный результат Ровнина удивил, причем изрядно. Насколько, что он отложил и фотографию, и лупу в сторону, отпил чаю, мотнул головой, а после тихонько сказал:

– Чудны дела твои, Господи.

Следом за этим он снова взялся за мобильник, нашел в телефонной книжке нужный контакт и нажал на кнопку с изображенной на ней зеленой трубкой.

– Алло, Тим?

– Да, – ответил Ровнину сонный голос. – Какого хрена?

– Служебного. Это Олег Ровнин. Я по давешнему «мокряку» звоню, тому, где два «холодных» было. Ну, муж и жена.

– Понял, – раздался в трубке зевок. – Здорово. Тебе чего не спится?

– Так работа. И времени уже девять, какой сон?

– Самый‑самый. Я в ночь дежурил, только уснул. Ладно, тебе конкретно надо?

– Слушай, ты же по тому делу проверку какую‑то провел?

– Толком нет. Начал было, но у меня его вчера забрали, а я не сильно и сопротивлялся. Баба с возу – кобыле легче.

– Значит, «сводную» уже собрали, – смекнул Олег. – Ну, может, оно и к лучшему. Но какие‑то данные…

– Слушай, не тяни кота за хвост, – попросил опер. – Спать хочу – сил нет.

– У убитых только дочь была? Или и сын тоже?

– И сын тоже. – Тим снова зевнул. – Звать Никита, шестнадцать лет, дома год как не живет и с родителями не общается.

– Чего это так?

– А он этот… Как его… «Индиго».

– Кто?

– Ну, типа юный гений, которого никто не понимает. В наше время таких задротами да «ботанами» называли и ссаными тряпками гоняли, а теперь они «индиго». Короче, парень школу в четырнадцать лет закончил, влегкую все экзамены сдал и в институт поступил. Тогда же, по сути, и со стариками своими разосрался, они его в медицинский хотели определить, а он на юридический пошел. Еще год где‑то с ними прожил, а потом в общагу свалил.

– Так тут прямой мотив! – изумился Олег. – И это объясняет, почему старики хай не подняли, когда к ним кто‑то ночью приперся. А смысл, если сын в гости пришел? Так что ты его первого должен был под белы рученьки сцапать.

– Это скорее покойные родители парня в могилу сводили, – возразил Тим. – Я с соседями поговорил, они мне много чего порассказали. Там такие мама‑папа были, что лучше сиротой остаться. А Никита этот по жизни мешком пришибленный ходил, слова от него не услышишь. Говорю же – как есть задрот. Худой, очкарик, вместо мускулов кисель и гнутый, что твоя дуга. Да и сестра слова соседей подтвердила. Она ведь тоже от родаков свалила при первой возможности, потому брата прекрасно понимала. Кстати, ни она, ни братец ее ни с родителями, ни друг с другом последний год вообще не общались. Вот такие папа, мама, я – дружная семья.

– Но алиби‑то проверить все равно надо? Тем более что как раз такие молчаливые и сильно умные нет‑нет да с катушек и слетают. Он год в себе злобу копил, потом в башке какая‑нибудь пружинка дзинькнула, а дальше бац – и два трупа.

– Да знаю я процедуру, – уже в третий раз зевнул опер из «Мещанского», – не пальцем деланый. Сгонял в общагу, там, само собой, ад и Израиль творится, но один парень сказал, что Никитос пришел в девять вечера, пошел к себе и до утра не выходил. Просто этот пацан в коридоре ошивался почти до утра, пока его сосед всю ночь какую‑то первокурсницу в комнате харил. У них договор пацанский – когда он в коридоре кукует, когда сосед. В принципе справедливо. Вот, помню, жил я в ментовской общаге, так мы…

– Тим, погоди! – попросил Ровнин. – А что, Никита у нас на особом положении? У него личная комната? На одного?

– Да с хрена ли? На троих. Просто двух его сожителей не было в ту ночь, они два дня как свалили куда‑то за город, то ли водку жрать, то ли к экзаменам готовиться. Сессия же на носу. Хотя, может, и совместят, одно другому не мешает.

– Так себе алиби, – поморщился Олег. – Что он выходил, никто не видел, факт. Но и что в комнате точно был – тоже.

– Третий этаж, – пояснил собеседник. – И лестницы рядом с его окном нет. Да и была бы, все равно толку ноль. Говорю тебе, там такая дохлятина – смотреть не на что. И потом – даже если бы он в это окно вылез, как потом обратно внутрь незаметно попасть? Двери в двенадцать перекрывают, тетку с пропускной я опросил, она его тоже с девяти вечера не видела, тут все ровно. А лезть через чье‑то окно – это вряд ли. Никита большим уважением в коллективе не пользовался, никто ради него палиться не станет.