– Блин, мне отчего‑то стало страшно, – сообщил спутникам Веня, вылезая из машины. – Можно мы уже поедем?

– Покажи, куда клетку сбросил, – велел Максиму Морозов. – Вот прямо то место.

– Вон туда, – ткнул пальцем в направлении одного из прямоугольных окон, находящихся вровень с землей, молодой человек. – Вон там и натоптано в грязи. Это я. Ботинки испачкал, зараза, потом оттирать замучился.

– Хреново, – протянул Морозов, – и даже очень.

Олег понял, о чем идет речь. Похоже, им в любом случае придется лазать в потемках, независимо от того, ночь на дворе или нет. Там, где есть окна, – да, кое‑какой свет будет. Но дальше, в глубинах цеха – это вряд ли.

– Так мы поедем? – спросил Максим. – И пора, и Веня вон вот‑вот психанет. Ему и так сегодня досталось.

– Настолько, что дальше ты работаешь без меня, – сообщил ему напарник.

– Это как?

– Вот так. Эту партию продаем, а потом все. Не хочу больше. Я наукой желаю заниматься, а не с бандитами и милицией общаться. Так что крутись как знаешь, а я в Коломну поеду. К тетке!

С тем коммерсанты, которых Ровнин, сурово сузив глаза, напоследок предупредил о том, что он лично за ними наблюдать станет, отбыли. Морозов же подошел к выбитому окну, достал из кармана прихваченный в микроавтобусе фонарик, включил его и направил узкий яркий луч света внутрь помещения.

Тот выхватил из темноты какие‑то пыльные столы со стоящими на них станками, рухлядь, валяющуюся там и сям, а после кусок темной ткани, как видно, попону, о которой рассказывал колдун, и раскуроченную клетку.

Пустую.

– Выбралась птичка, – задумчиво и почему‑то нараспев произнес Саша. – Как и было предсказано.

А потом молодые люди услышали некое легкое цоканье, словно кто‑то ребром монетки по стеклу бьет. И доносилось оно из глубины цехов, оттуда, где стояла кромешная тьма.

– Пошли‑ка отсюда, – выключив фонарик, отошел от окна Саша, и Ровнина тоже оттащил. – Вернее – поехали. Пожилых людей, Олежка, слушать стоит, даже если те когда‑то и находились на другой стороне баррикад. Хотя бы из уважения к возрасту.

– Козел он, каких поискать, этот Рашид, – хмуро сообщил Морозову и Ровнину Славян. – Даже не козел, это слишком по‑доброму звучит. Тварь – вот подходящее слово. Стоял, скалился и, не скрываясь, в глаза Командору врал. Даже притворяться поленился, представляете?

– А Францев ему в рожу не дал за это, просто стоял и слушал, – продолжил за него Саша. – Да?

– Именно, – подтвердил Баженов. – У меня аж зубы сводило, как хотелось этого Рашида на нож поддеть. Даже не знаю, как удержался.

– Понимаю, как никто, – заверил его Морозов. – Сам такое чувство пару раз испытывал. В первый раз, когда только‑только в отдел пришел, я тогда недели три всего отработал. Там один вурдалак женщину выпил и комедию после ломал, мол, я не я и корова не моя. Второй – с ведьмой, что годы жизни у дур малолетних выманивала обманом, она тоже себя умнее других считала и Командору по ушам ездила. Он каждого из них выслушал, головой понимающе покивал, а после, в конце разговора, на прощание вопрос задал: «Это все, что вы мне можете рассказать?»

– Точно, спрашивал, – подтвердил Славян. – И что?

– Вурдалака этого он после на крышу той хрущевки вывел аккурат перед рассветом и находился там до того момента, пока от него горстка пепла не осталась, – охотно ответил Саша. – А ведьму свои же наказали, не захотели с нами отношения портить. Они у нее все годы, что она присвоила, забрали и сверху столько же, но в тройном размере, согласно Покону. Там что сказано? К сотворившему подобное и в том уличенному зло возвращается трехкратно. На ритуал даже разорились, а он ох какой непростой, для него очень редкие травы нужны, да и сил для заклятия требуется немало. Не хватило ее лет на погашение долга в результате. Жуткая, скажу вам, картина, когда молодая и красивая женщина на твоих глазах в старуху превращается. В кино еще ничего на такое глядеть, а вот в жизни противно донельзя. Но не это главное, Славка. Главное другое – все было по‑честному. Аркадий Николаевич их вину доказал, и они получили то, что заслужили, по закону.

– В старые времена такое было возможно, – упрямо заявил Баженов, – а в наши – не факт.

– Времена другие, – кивнул Саша. – Но Командор сто раз нам всем говорил – он другим уже не станет… И знаешь, я его точку зрения разделяю. Если начнем убивать на основании неподкрепленной фактами личной уверенности в том, что некий условный Рашид виновен, то чем мы от него отличаемся?

– Не стану спорить, – буркнул Баженов. – Не потому, что с тобой не согласен, хотя это отчасти и так. Просто знаю, что тебя с твоих позиций не спихнешь. Но в любом случае – борзеть зачем? Демонстрировать то, что он нас в виду имел? И вот тут ты мне хоть что говори, но подобное спускать с рук ни ему, ни кому‑то другому нельзя. Потому что такие, как этот черт, только одно понимают – силу. Если ее не показал, то пиши пропало.

– А вот здесь уже я с тобой дискутировать не стану, – кивнул Саша, то же самое сделал и Савва, лежащий на диване. – Надо будет подумать, какую мы клизму ему вставим за плохое поведение.

– У него восточный ресторан на «Полежаевской», – сообщил Свешников. – На клуб этот кровопивец еще не заработал, потому обзавелся лишь предприятием общественного питания, причем даже не совсем и в центре. Можно попробовать на него «санэпид» напустить. Есть у меня в нем знакомая, мы с ней… Короче – правильная девчонка, верно жизнь понимает.

– Ну да, мы в нем разговоры и разговаривали, – подтвердил Славян. – И ведь даже кофе не предложил, кстати, собака такая.

– А он тебе прямо сильно нужен? – удивился Ровнин. – Ты же вообще кофе не любишь.

– Это вопрос уважения, – окрысился на него приятель. – Хочу не хочу – дело десятое.

– А если бы он тебе плов предложил, сел бы с ним за стол? – вдруг поинтересовался у него Морозов. – Такой, знаешь, правильный, рассыпчатый, с бараниной, с шафраном, с куркумой? Стал бы его есть?

– Нет, – подумав, мотнул головой Баженов, – не стал. Из принципа. Но в слюнях бы утонул, это точно.

– Вот вроде ты и раздолбай, но правильный, – приобнял его за плечи Саша. – Редкое сочетание. Почти уникум.

– А вы как съездили? – осведомился у него Савва. – Что с василиском?

– Он есть, – ответил Морозов. – Увы. Правда, совсем еще маленький.

– Плохая новость.

– Ну что ты. Эта, скорее, так себе. А вот то, что один идиот умудрился предоставить ему возможность устроиться на зимовку в темном, обширном и относительно тёплом подземелье, действительно новость невеселая. То есть он сделал все для того, чтобы мы работали в максимально дискомфортных для себя условиях. Единственный плюс – там нет ни одной живой души, то есть подкормиться ему сегодня особо нечем, разве только что сонными змеями. Ну и завтра нам никто мешать не станет.

– Чую, грядет веселый день, – вздохнул Свешников. – Хотя, с другой стороны, все равно следует ему радоваться, ибо, как сказал Данте Алигьери: «Всегда следует помнить о том, что этот день более никогда не наступит».

– Надеюсь, что дни вроде нынешнего все же будут выпадать нечасто, – раздался голос Францева, а секундой позже он вошел в кабинет. – Да что дни? Недели. Давно живу, но такой лавины разных неприятностей в столь короткий срок даже не припоминаю. Говоря твоим языком, Савва, «бывали хуже времена, но не было подлей».

– Николай Алексеевич Некрасов, – отозвался Свешников.

– Вовсе нет, – глянул на него Аркадий Николаевич. – Оплошали вы, господин эрудит. На самом деле Некрасов процитировал в своих стихах некую писательницу Хвощинскую, свою современницу. Правда, писала она прозу и звучала фраза изначально чуть по‑другому, но это ничего не меняет, автор данного афоризма все равно она.

– Век живи, век учись, – философски ответил Савва. – Что у нас случилось? Откуда такой пессимизм?