Вот и сейчас она выслушала его монолог, полистала дела, которые ей принес молодой коллега, а после произнесла:

– Судьба. По‑другому эту ситуацию не назовешь.

Олег непонимающе уставился на нее, всем своим видом давая понять, что ждет пояснений.

– Ну вот смотри. Происшествие шестьдесят седьмого года я пропустила, потому что находилась в Новосибирске и потому об этом деле знать ничего не могла. Верно?

– Верно.

– А вот дело двадцать третьего. – Веретенникова взяла в руки пожелтевшую от времени папку. – Я тогда сотрудницей отдела не являлась, еще в СОУ значилась, но с ребятами Ардова часто совместные операции проводила. И в этой поучаствовала бы, скорее всего, ну или минимум про нее была в курсе. Но вон как вышло – бабка гаденышей этих уничтожать начала ровно тогда, когда я из Москвы на пару месяцев уехала. Причем единственный раз за тот год.

– Надо же.

– Представь себе. В Хакасию пришлось отбыть. Я не особо рвалась, мне те места никогда не нравились, но Вячеслав Рудольфович попросил. Не приказал, а попросил, а ему отказать было трудно. Тогда же, кстати, я и с Барченко познакомилась. Что тебе опять неясно?

– А Вячеслав Рудольфович – это кто? – уточнил Олег, ставя на стол два стакана, в которые прежде сыпанул по ложке черного чая из желтой коробки, на которой был изображен слон. Он сам предпочел бы, конечно, использовать чайные пакетики, но Павла Никитична их терпеть не могла, ибо, по ее мнению, чай должен быть чаем, а не трухой в марле. То есть только подлинная заварка, крутой кипяток и не меньше четырех кусков сахара на стакан напитка. Так – можно. По‑другому – нет.

– Менжинский, – недовольно сдвинула брови уборщица. – Который Железного Феликса на посту сменил. Таких людей надо и знать, и помнить, они нашу Систему создали, которая до сих пор работает, несмотря даже на то, что кое‑кто ее который год расшатывает и ломает.

– Мне стыдно.

– Не верю. Хотя была бы рада, окажись оно так на самом деле.

– А что в Хакасии не так? – решил соскочить с опасной темы Ровнин.

– Да там разное… – неопределенно ответила тетя Паша. – А Барченко, как назло, еще в Каншулакскую пещеру понесло. Слышал о такой?

– Нет.

– Так вот запомни это название и никогда туда не суйся без особой нужды. А уж если полез, то остановись там, где три черных камня отделяют свет от тьмы.

– Ничего не понял, – признался Ровнин.

– И ладно. Главное я тебе сказала, ты это, надеюсь, запомнил. А, нет, вот еще одно. Знаешь, как местные жители эту пещеру называют?

– Нет.

– Пещера Черного Дьявола. И поверь, название это родилось не на ровном месте.

Ровнину на миг показалось, что голос Павлы Никитичны, спокойной всегда и при любых обстоятельствах, немного дрогнул в тот момент, когда она произносила эту фразу. Впрочем, он тут же решил, что ему, верно, померещилось. Есть вещи, которых не может быть, потому что их не может быть никогда.

– Короче, вернулась я в Москву в октябре, а к тому времени, судя по документам, бабка‑шулма уже недели две как горло себе вскрыла. Времена тогда были шумные, беспокойные, такой срок по ним был все одно что вечность. Да и не сразу по возвращении я на Сухаревку заявилась, у меня на Знаменке дел хватало.

– На Лубянке, – уточнил Ровнин.

– Ты меня еще поучи, что да как в моей жизни случилось, – погрозила ему пальцем тетя Паша. – СОУ тогда на Знаменке сидела, с трибунальскими.

– С кем?

– Трибунал при РВС тогда там квартировал. Вернее, уже Военная Коллегия при Верховном Суде, но тут что стрижено, что брито… Сначала Данишевский ими командовал, а после Василий Ульрих его сменил. Оч‑ч‑чень интересный мужчина, скажу тебе, был! А главное – со стержнем внутри, такого просто так с пути не сковырнешь. Потому, наверное, его тогда, в тридцатых, с остальными в расход и не пустили, он уже после войны сам помер, от инсульта. А еще, не поверишь, бабочек и жуков коллекционировал. Забыла, как это дело называется по науке.

– Энтомология, – подсказал ей Олег.

– Именно. Хотя в таком деле, которым он занимался, мужику без хобби обходиться никак нельзя, потому что свихнуться можно очень быстро. Как с Ежовым случилось, который только на бабах и водке пытался выехать. Не тянут они как отдушина, вот какая штука, и дурак тот, кто в такое верит. Что‑то другое нужно, диаметрально противоположное основной деятельности. Пусть даже смеяться над тобой станут или пальцем тыкать. Неважно, главное, что в башке мозга за мозгу не зайдет.

– Разумно, – согласился Ровнин.

– Я знаю. Так вот, нас и еще пару отделов сразу на Лубянку не перевели, кто на Знаменке сидел, кто вообще на Варсонофьевском, с расстрельщиками. Откуда название взялось – объяснять надо?

– Нет.

– Ну и славно. Так вот. В результате мне тогда про этого купеческого сынка никто и не рассказал. Ну а в шестьдесят седьмом…

– Вы уже говорили, – заметил Олег. – Но там вообще странностей море. Например, совершенно неясно, почему дело, не доведенное до конца, в архив попало. Судя по тому, что я слышал о тех временах и тех сотрудниках, подобное в принципе невозможно.

– Всё всегда возможно, – сказала как отрезала Павла Никитична – Я, в принципе, могу даже логичное обоснование тебе предоставить, если желаешь.

– Желаю.

– Изволь. Никитская, судя по всему, шла в расследовании абсолютно верным путем и через какое‑то время до Айзы этой непременно добралась бы, только в Мещере как раз нехорошие дела стали происходить, вот она туда и отправилась, причем в нарушение всех правил, в одиночку. Обратно, как ты знаешь, не вернулась. Но, как мне после рассказали, и вестей о беременных женщинах, бесследно исчезнувших в районе болот, больше не поступало. Значит, цели своей она достигла, правда, скорее всего, ценой собственной жизни. Хотя всякое могло случиться. Любое большое и старое болото вообще место непростое, в нем всякой пакости хватает, а уж такие, как Васюганы или Мещера, вдвойне опасны.

– Есть такое, – согласился с ней Ровнин, который с год назад на пару с Морозовым побродил по болотам Шатуры, получил при этом массу эмоций, дважды чуть не утонул и накрепко усвоил несколько прописных истин, связанных с топями и их обитателями.

– Только не просто так она одна в Мещеру рванула, – продолжила Веретенникова, – не от хорошей жизни. В те дни объявился в Подмосковье «белый волк», вот все силы отдела на него и бросили.

– Кто появился? – переспросил Олег.

– Оборотень‑альбинос. У этой твари вообще много имен, но чаще всего используют термин «ярость Чернобога», его в оборот еще кто‑то из дореволюционных начальников ввел. Но лично я предпочитаю «белый волк». Он же реально белый, точно снег, ни одного волоска другого цвета. Только глаза красные, точно кровь.

– Ни разу про такого не слышал.

– Так сроки еще не вышли, вот и не слышал. Хотя по всему выходит, что скоро эта напасть снова нам всем просраться даст. Там срок перерождения около двух людских поколений, где‑то столько времени и прошло с той поры, как Эйлер со своими ребятами у предыдущего альбиноса голову от тела отделил. Будь уверен, он уже народился, просто пока о себе знать не дал.

– А почему «ярость Чернобога»?

– Так в соответствии с легендой, которая корнями в прошлое уходит. Если точнее – во времена, когда Владимир Русь окрестил. По ней в этом волке возрождается дух одного из самых первых волкодлаков, того, что застал эпоху могущества старых богов и новую веру не то что не принял, а возненавидел. Вот с тех пор через каждые два поколения и рождается оборотень, который, как шестнадцатилетие отпразднует, так начинает убивать людей налево и направо. Даже не убивать, а карать – жестоко, кроваво, напоказ.

– Так чего ждать, пока он совершеннолетия достигнет? – заявил Олег. – На опережение надо работать.

– Ай, молодец какой! – Уборщица всплеснула руками, причем настолько гротескно, что сразу становилось ясно, что искренности в этом жесте нет ни на каплю. – А мы все дураки. Нет, Олежка, это так не работает. «Белый волк» до шестнадцати лет сам не знает, кто он такой есть. Он просто человек. Сначала ребенок, потом подросток, со всеми втекающими и вытекающими – школа, прыщи, танцы, первый поцелуй и так далее. А в ночь первого полнолуния после дня рождения Луна в одностороннем порядке вручает ему дар Чернобога, после чего уже бывший человек обретает возможность перекидываться в зверя, а также кучу других способностей, от знаний, которые до него накопили предыдущие инкарнации и невероятной скорости регенерации до власти над обычными волкодлаками. Запах вожака и все такое. Ну, ты понял. Плюс ненависть к роду людскому, разумеется. Кстати, знаешь, каким образом проходит обряд его инициации?