Но та Элира умерла здесь, вместе с ним.

— Уйди, Лианна, — мой голос прозвучал плоским, лишенным каких-либо интонаций. Я не смотрела на нее. Я смотрела на Альрика.

— Но… Элира, мы не можем оставаться здесь. Они могли вернуться с подкреплением. Мы должны… мы должны отнести его тело… — Тормунд не закончил. Что мы должны были сделать? Отнести его отцу-убийце? Похоронить в ледяной пустоши?

— Его тело никуда никто не понесет, — прошептала я, наконец поворачивая к ним голову. Я видела, как они вздрагивают от моего взгляда. В нем не осталось ни света, ни тепла. Только пепел. — Это не тело. Это тюрьма. Проклятие, которое не отпускает даже после смерти.

— Тогда мы должны идти! — настаивала Лианна, и в ее голосе послышались слезы. — Мы вернемся в Соларию! Твой отец, король… мы найдем способ! Обязательно найдем!

Они говорили. Шумели. Их слова были пустыми ракушками, выброшенными на берег великого, безмолвного океана моего горя. Они не понимали. Никто не мог понять.

«Сердце Света должно принять холод жертвы».

Слова пророчества прозвучали в моем разуме, как удар колокола. Я слышала их раньше, но они были просто строчками из древнего свитка. Теперь они обрели ужасающий, кристально ясный смысл.

Принять холод жертвы.

Это не значило «пожертвовать собой, чтобы растопить лед». Это не была атака. Это было принятие. Согласие. Это был уход в холод добровольно. Чтобы разделить его.

Альрик принял черный лед, чтобы спасти меня. Он принес себя в жертву.

Теперь была моя очередь.

Я посмотрела на Тормунда и Лианну.

— Уходите, — сказала я тихо, но так, что в тишине зала это прозвучало громко и неоспоримо.

— Что? Нет! Я не оставлю тебя! — воскликнула Лианна.

— Принцесса, в вашем состоянии… — начал Тормунд, его лицо выражало глубочайшую тревогу.

— Это не просьба, — мой голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. Сталь, закаленная горем и яростью. — Это приказ. Вернитесь. Предупредите моего отца. Скажите ему… скажите, что Ярл Бьорн предал нас всех. Что он служит Имиру. И что… что его дочери больше нет.

Я видела, как кровь отливает от их лиц. Они поняли. Поняли, что говорю не о физическом уходе.

— Элира, нет! — Лианна снова попыталась схватить меня за руку, но я отшатнулась, поднявшись на ноги. — Ты не можешь этого сделать! Это безумие!

— Это единственный путь, — я повернулась к ним спиной, к черному льду. Мое решение было принято. Оно было единственно верным. Единственно возможным. — Его жертва не может быть напрасной. Пророчество должно быть исполнено. До конца.

Я больше не слышала их возражений. Не слышала отчаянных рыданий Лианны. Мой мир сузился до черной глыбы и до тишины в моей душе.

Я прикоснулась пальцами к его застывшим губам. Лед все так же был странно безжизненным, лишенным температуры.

«Принять холод жертвы».

Я закрыла глаза и обратилась внутрь себя. К источнику своего света. К тому самому «Сердцу Света», что билось в моей груди. Я представила его не как нечто, что нужно сохранить, а как дар. Как последний, самый ценный подарок, который я могу ему сделать.

Я не стала бороться. Не стала пытаться выжечь черноту своим гневом или растопить ее теплом. Я… открылась.

Я направила всю свою магию, всю свою жизнь, всю свою сущность — не наружу, а внутрь. Но не в себя. В него. Я отдавала свой свет не для борьбы со льдом, а как ключ. Как приглашение.

Это была не атака. Это была капитуляция. Самая страшная и самая добровольная капитуляция.

Я наклонилась и коснулась его губ своими в последний раз. Но это не был поцелуй жизни. Это был поцелуй прощания с ней.

— Я иду за тобой, — прошептала я ему в ледяные уста.

И отпустила.

Я почувствовала, как мое тепло, мой свет, сама моя жизненная сила хлынули из меня. Это не было больно. Это было похоже на бесконечное падение в теплую, темную воду. Я отдавала все. Свое солнце. Свои краски. Свое будущее.

И черный лед принял мой дар.

Он не растаял. Он… впитал его.

Сначала это было едва заметное свечение изнутри, в тех самых местах, где упали мои слезы. Молочно-белые разводы начали светиться мягким, золотистым светом. Затем свет распространился. Он проник вглубь черной массы, как жидкое золото, заполняющее трещины в черном базальте.

Лед начал меняться. Он терял свою абсолютную, поглощающую тьму. Теперь он был похож на ночное небо, но не пустое и мертвое, а усеянное миллиардами крошечных, сияющих золотых звезд. Он стал глубоким, бесконечно глубоким, и в этой глубине пульсировал свет. Мой свет. Наш свет.

Я чувствовала, как мое тело слабеет. Как краски мира тускнеют, звуки становятся приглушенными. Я видела, как Тормунд, с лицом, искаженным отчаянием, почти насильно увлекает рыдающую Лианну прочь, в темноту туннеля. Они уходили. Оставляли меня.

Но я не была одна.

Я опустилась на колени, мои силы покидали меня. Последнее, что я видела, прежде чем сознание поглотила тьма, была сияющая золотая глыба, хранящая в себе двоих. Его жертву. И мою.

И последнее, что я чувствовала, была не холодная пустота, а странное, умиротворенное единение. Мы были вместе. Запечатаны в вечности. Два сердца — одно, остановившееся, и второе, что добровольно перестало биться, чтобы разделить его покой.

Пророчество было исполнено.

Сердце Света приняло холод жертвы.

И в ледяной гробнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким, золотистым сиянием, что пульсировал в такт угасающему эху нашей любви.

Глава 37: Пробуждение

(АЛЬРИК)

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием. Я не открыл глаза. Я не мог. Их не было. Не было тела. Не было ничего, кроме холода.

Бесконечного, безвоздушного, абсолютного холода.

Я был заключен в нем. Это была не тьма, и не свет. Это была субстанция, лишенная чего бы то ни было. Пустота, состоящая из одного лишь леденящего одиночества. Я пытался вспомнить свое имя. Свой титул. Лицо отца. Все это казалось пылью, развеянной в небытии. Здесь не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, неподвижное настоящее агонии.

Я был мертв. Это должно было быть смертью. Та самая пустота, которой грозило Оледенение, но в миллион раз хуже. Та была бесчувственностью. Эта была болью. Болью от осознания, что ты есть, и при этом тебя нет.

И тогда, в самом сердце этой ледяной пустоты, я увидел свет.

Сначала это была лишь одна-единственная точка. Крошечная, золотистая искорка, мерцавшая так далеко, что казалось, до нее вечность. Но она была там. И она была теплой. Я чувствовал ее. Не кожей, которой у меня не было, а той самой сущностью, что еще помнила, что такое «чувствовать».

Этот свет звал. Не голосом, а самим своим существованием. Он был обещанием. Памятью о чем-то, что я когда-то знал.

Элира.

Ее имя пришло ко мне не как слово, а как всплеск цвета в монохромном аду. Ее золотистые волосы. Ее теплые карие глаза, полные решимости и сострадания. Ее улыбка, когда она смотрела на цветы, что мы создали.

Наши цветы.

Воспоминание обожгло меня, как раскаленный металл. Оно было живым, ярким, невыносимо реальным на фоне этой мертвой пустоты. Оно было болью, но это была та боль, за которую хотелось держаться, потому что она означала, что я еще жив.

Я устремился к свету. Не ногами — их не было. Всей своей волей. Всем тем, что еще оставалось от Альрика Варгота. Я плыл сквозь ледяной вакуум, цепляясь за этот образ, за ее лицо, за звук ее смеха, за тепло ее руки на моей щеке.

Но лед не хотел меня отпускать. Он был не просто тюрьмой. Он был частью меня. Черные, вязкие щупальца пустоты обвивались вокруг моей сущности, тянули назад, шепча безумными голосами моего отца, Гримы, самого Имира. «Останься. Здесь нет боли. Здесь нет потерь. Здесь — покой».

И это была правда. Здесь не было боли от ее потери. Здесь не было гнева на отца. Не было страха. Было лишь ничего.

И это ничего было страшнее любой агонии.