Теперь нужно было заняться чем-то практичным, что продвинуло бы мой план вперёд.

Мысль о работе, о возможности применить свои реальные навыки, не давала покоя. В клинику «Гиппократ», конечно, идти было нельзя, я даже не уволилась еще оттуда.

Но был другой вариант.

Я взяла свой техномагический телефон и набрала номер, который помнила из воспоминаний Виктории, хотя набирала его впервые за долгое время.

Трубку взяли после третьего гудка.

— Лекарь Захаров, — прозвучал усталый, но собранный мужской голос. Голос моего отца в этом мире.

— Папа, это я, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не звучала привычная для Виктории нота пренебрежения или скуки.

На той стороне наступила короткая, удивлённая пауза.

— Вика? Всё в порядке? — в его тоне мгновенно появилась тревога. Виктория никогда не звонила ему просто так. Только если требовались деньги на какую-нибудь новую, безумно дорогую безделушку, которую Александр отказывался финансировать.

Николай Захаров. В воспоминаниях Виктории он фигурировал как нечто несущественное, почти позорное. Белая ворона в блестящей, алчной семье Захаровых. В то время как ее дед, основатель и владелец фармацевтического гиганта «Захаро-Медикал», и мать, светская львица и по совместительству член совета директоров, грели руки на обороте магических фармпрепаратов, отец выбрал иной путь. Он работал обычным лекарем-диагностом высшей категории (белая мантия без золотой окантовки, значит, не магистр, но сильный практик с доходом среднего класса) в государственной клинике скорой помощи. Не стремился к деньгам, не участвовал в семейных интригах, предпочитая тихую жизнь на скромной, по меркам семьи, зарплату. Прошлая Виктория презирала его за эту «слабость», за отсутствие амбиций, считая его неудачником. Теперь же, просматривая её воспоминания свежим взглядом, я видела другое: человека, сохранившего верность профессии, несмотря на давление семьи и соблазны перейти в прибыльный частный сектор.

В романе о нем упоминалось вскользь, лишь как об еще одном элементе, разрушенном местью Александра: «Отец Виктории, Николай Захаров, вскоре после краха компании был уволен из клиники при невыясненных обстоятельствах. Официальная причина названа не была». Вот и все. Еще одна сломанная жизнь в угоду торжеству «настоящей любви».

Мне же он был интересен с практической точки зрения. Мне нужна была работа. Лицензия у Виктории была, диплом — формальный, но все же был. А главное — у меня были знания и навыки настоящего врача, пусть и из другого мира. Отец, человек от медицины, мог стать моим проводником в эту систему, помочь устроиться.

— Всё в порядке, пап. Просто… мне нужно с тобой поговорить.

Ещё одна пауза, более длинная. Я слышала, как на заднем плане раздавались приглушённые голоса, звук шагов по линолеуму — привычный гул больницы.

— Вика, я на сутках, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась растерянность, смешанная с усталостью. — Сейчас дежурство, завтра планерка… Может, завтра вечером? Или… если срочно нужны деньги, я могу перевести. Сейчас как раз…

— Деньги мне не нужны, пап, — перебила я его мягко, но твёрдо. — Мне нужно именно поговорить. А раз ты на сутках, я могу приехать к тебе на работу. Привезу тебе обед и кофе, знаю, как там кормят.

Молчание на том конце провода затянулось настолько, что я уже подумала, не разъединились ли мы.

— Ты… приедешь сюда? В клинику? — он произнёс это так, будто я предложила навестить его на Луне.

— Да. Через пару часов. Это удобно?

— Да… да, конечно, удобно, — он ответил быстро, словно боясь, что я передумаю. — Только, Вика, тут сейчас… обычный рабочий день, суматоха. Не самый подходящий момент для серьёзных разговоров.

— Ничего, я подожду, если ты будешь занят. Просто хочу тебя увидеть, — сказала я.

Прежде чем выехать, я задержалась в городе. Зная, каково это — работать сутки, особенно в приемном покое, где не до нормальной еды, я заехала в одно из приличных кафе. Купила два больших термоконтейнера с горячим: наваристый мясной суп, тушеное мясо с овощами и гарниром. И отдельно — два больших стакана с крепким, черным кофе, который здесь, судя по вывеске, готовили с добавлением какого-то бодрящего, но безвредного травяного экстракта. Я также отдельно заплатила за термочары - теперь еда и напитки еще долго не остынут. Потом остановилась у пекарни и взяла ещё пирожков с разными начинками.

Государственная клиника №3 располагалась в промышленном районе Невограда. Здание было старым, солидным, из тёмного кирпича, с высокими узкими окнами.

Народу в приемной было немного — пара человек с явно не экстренными проблемами сидели у стены, дожидаясь своей очереди. У регистратуры дежурила усталая девушка в синем халате.

Меня пропустили без вопросов, стоило мне назвать фамилию отца.

На седьмом этаже я вышла в длинный, ярко освещенный коридор. Справа тянулись двери кабинетов, слева — окна, выходящие во внутренний двор. Воздух был насыщен запахами медицины и магии — чувствовался характерный озоновый привкус после мощных энергетических вмешательств.

Я прошла мимо открытых дверей: в одной лекарь в зелёной мантии терапевта (средняя категория) накладывал магически усиленную иммобилизующую повязку подростку; в другой женщина в белой мантии диагноста сосредоточенно водила руками над головой сидящего в кресле пациента, ее ладони светились мягким золотистым свечением. Никаких красных мантий хирургов-манипуляторов — сложные операции здесь, видимо, делали редко, отправляя в лучше оснащённые центры.

Кабинет отца был в конце коридора. Дверь с табличкой «Н.С. Захаров, лекарь-диагност высшей категории» была приоткрыта. Я постучала и вошла.

Кабинет был небольшим, заставленным оборудованием. Не тем вычурным, дизайнерским, что стояло в «Гиппократе», а старым, добротным, с потертыми краями и множеством встроенных магических модулей, которые явно добавляли по мере необходимости. На столе громоздилась стопка бумажных историй болезни — аналог наших медкарт, но с вплетенными в бумагу тонкими кристаллическими нитями для хранения магических слепков диагноза. За столом сидел мой отец.

Он был старше, чем я представляла себе, глядя на смутный образ из памяти Виктории. Ему было лет пятьдесят пять, волосы с проседью были коротко и небрежно подстрижены, лицо — умное, усталое, с глубокими морщинами у глаз и рта. На нём был простой белый халат с вышитым серебряным жезлом с изумрудом на груди — знаком лекаря высшей категории, но не магистра. Он что-то писал, но, увидев меня, отложил ручку и поднялся. Его глаза, цвета выцветшей меди, смотрели на меня с выражением, в котором смешались радость, недоумение и настороженность.

— Вика. Ты и правда приехала, — сказал он, обходя стол. Он не знал, как себя вести — обнять меня или пожать руку. В итоге просто остановился в полушаге.

— Привезла тебе гостинцев, — я протянула ему пакет с едой и кофе. — Как дежурство?

Он взял пакет, заглянул в него, и его лицо смягчилось, стало почти беспомощным.

— Спасибо. Очень… очень своевременно. Завтракать толком не успел. Садись, прошу. — он показал на стул, а сам опустился в своё кресло, снова глядя на меня, словно пытаясь разгадать загадку.

Я села, положила сумочку на колени. Николай достал суп и с видимым удовольствием его попробовал.

— Пап, мне правда не нужны деньги, — начала я снова, чтобы разрядить обстановку. — Мне нужно… посоветоваться. И поговорить о работе.

— О работе? — он откровенно удивился, отложив ложку. — У тебя же должность в «Гиппократе». Заведующая отделением, если не ошибаюсь…

— В «Гиппократе» я больше работать не буду, — перебила я его твёрдо. — Я хочу уволиться. И мне нужна другая работа. Мне нужна реальная практика, папа. Я думала… может, у вас здесь есть вакансия? Хотя бы на полставки. Подлекарем, медсестрой, например.

Он смотрел на меня, будто я заговорила на древнем эльфийском. Его пальцы сжимали термостакан с кофе.