— Виктория, — кивнул он. — Рад вас видеть.

— Взаимно, — ответила я, хотя радости не чувствовала.

Я на секунду замерла, потом вошла. Двери закрылись, лифт пополз вверх.

— К отцу? — спросил он, глядя на светящиеся цифры этажей.

— Да.

Он кивнул, будто это объясняло всё. Мы ехали в тишине несколько секунд, и я уже собралась выдохнуть с облегчением, когда он вдруг повернулся ко мне.

— Вы позволите задать вам еще один вопрос?

— Задавайте.

— Вы говорили, что развод был вашим решением. Что брак был ошибкой с самого начала. Почему же вы терпели три года?

Я смотрела на него и понимала, что он не просто так спрашивает. Он что-то ищет.

— Люди меняются, — ответила я. — Иногда достаточно одного события, чтобы пересмотреть всю жизнь.

— Какого события?

— Личного.

Мы оба потянулись к кнопке лифта одновременно. Наши ладони соприкоснулись, и на секунду я замерла.

Он не убрал руку. Наоборот, его пальцы сомкнулись на моем запястье, и я замерла, глядя на него снизу вверх — он был выше почти на голову. Его лицо находилось в опасной близости, и я видела мелкие крапинки в серых глазах, тень щетины на скулах, жесткую линию губ.

— И не скажешь, — тихо сказал он, не убирая руки, — Что такая хрупкая девушка работает врачом. Я ведь знаю, что раньше вы не слишком интересовались своей профессией. А в последнее время вдруг ушли в госсектор с хорошей должности...

Он говорил это, а его пальцы медленно сместились с моей ладони на запястье. Я почувствовала лёгкое, почти невесомое давление — он считал пульс.

Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Еще раз. Сердце колотилось, но я заставила его замедлиться.

— Люди меняются, — сказала я ровно, не забирая запястье. — А вы с виду такой благородный, и не скажешь, что пристаете к хрупким девушкам в лифтах.

Он чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Я не пристаю. Я проверяю.

— Что именно?

— Правдивость ваших слов.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Потом, не меняя выражения лица, резко перенесла вес на ногу и со всей силы наступила ему на носок. Каблук у меня был острый, и я чувствовала, как он врезается в его дорогую кожаную обувь.

Август охнул, разжал пальцы. Я вырвала руку, шагнула к дверям лифта, которые как раз открылись на первом этаже, и вышла, не оборачиваясь.

— До свидания, Август, — бросила я через плечо.

Он не ответил.

Я шла по холлу клиники, чувствуя, как дрожат колени. Он под меня копал – узнал о моей бывшей должности, о моем браке. Но что ему нужно?

Через полчаса я увидела Августа снова. Он стоял у двери кабинета Александра. Дверь была приоткрыта, и я услышала обрывки разговора.

Я нырнула в нишу у окна, за высокий фикус в кадке. Место было дурацким — если кто-то пройдёт мимо, увидит сразу. Но другого не было.

— Я не верю в это, — говорил Александр. — Виктория не способна на такие схемы. Она... она не настолько умна.

— Вы недооцениваете людей, Александр, — ответил Август.

— Но зачем ей убивать официанта? Какой в этом смысл?

— Я изучил камеры с того вечера в отеле. Официант подсыпал что-то в ваш бокал и в бокал Соколовой. А потом был убит. Кому это было выгодно?

Александр молчал.

— Вашей жене, — продолжил Август. — Она получила идеальный козырь для развода. Измена, зафиксированная на фото, под воздействием вещества, которое вам подсыпали. Если она знала об этом плане, если была в сговоре с убийцей...

— Бред, — отрезал Александр. — Виктория не способна на такое. Она туповата для сложных схем. Да, она изменилась в последнее время, стала жестче, но чтобы убивать...

— Вы сами сказали — изменилась. И использовала ситуацию с нехарактерной для нее жестокостью.

Август сделал паузу.

— Скажите, Александр, почему вы так резко разлюбили жену? Почему решили развестись?

— Я не разлюбил, — голос Александра звучал глухо. — Я... я не знаю. Между нами никогда не было особых чувств. Кристина появилась, и всё изменилось. Но теперь я не понимаю — это были мои чувства или навязанный сценарий?

— Возможно, — согласился Август. — Сейчас Соколова проходит обучение у менталиста Волконского. Когда она научится контролировать свой дар, вы сможете поговорить с ней.

— А расследование? Что с подсыпанным веществом?

— Мы не можем двигаться дальше без вашего участия или участия Соколовой.

— Я не хочу в этом копаться, — твердо сказал Александр. — Это слишком личное.

— Понимаю. Соколова тоже отказалась.

Они еще о чем-то говорили, но я уже не слушала. Я стояла в подсобке, прижавшись лбом к холодной стене, и чувствовала, как внутри разрастается отчаяние.

Август подозревает меня. Он считает, что я могла быть в сговоре с убийцей официанта. И хуже того — в его словах была логика. Я действительно использовала ситуацию. Я действительно получила выгоду от действий того парня.

Но я не убивала его. Я даже не знала, что его убьют.

Теперь Август будет копать дальше. Он будет искать связь между мной и убийцей, между мной и тем официантом. И если он найдет хоть что-то...

Я выдохнула и вышла из подсобки. Коридор был пуст — Август и Александр ушли. Я направилась в отделение, стараясь не думать о том, что только что услышала.

Нужно было работать. Нужно было делать вид, что ничего не случилось. И, возможно, всё пришло бы в норму, если бы мы первыми нашли убийцу.

Вечером, когда смена закончилась, я зашла к отцу. Он сидел в своем кабинете, перебирая бумаги, и выглядел уже лучше — цвет лица вернулся, движения стали увереннее.

— Пап, — сказала я, закрывая дверь. — Нам нужно поговорить.

Он отложил ручку и посмотрел на меня.

— О том нападении?

— Да. Может, ты вспомнил что-то необычное?

Он задумчиво почесал подбородок.

— Обычно я чувствую чужую энергетику за несколько метров. Это профессиональное — у всех лекарей-диагностов со временем вырабатывается. А в тот день я был вымотан до предела. И потом — сработал сигнал от пациента. Если бы не он, я бы, наверное, не проснулся вовремя.

Я смотрела на него, и в голове складывалась картина.

Я вышла из кабинета и набрала номер Глеба.

— Волконские есть в списке тех семи магов? — спросила я без предисловий.

На той стороне провода повисла тишина.

— Что? — переспросил он.

— Семеро магов, которые проводили ритуал Завесы сто лет назад. Волконские есть в этом списке?

— Есть, — ответил Глеб после паузы. — Волконские, Демидовы, Плещеевы, Голицыны, Строгановы, Кузнецовы, Громовы. А что?

Я молчала, собираясь с мыслями.

— Кристину отправили на обучение к Волконскому, — сказала я наконец. — К менталисту.

— И?

— Я думаю, что она может быть под контролем артефакта. Так же, как был ты в своем мире. Благодаря своему дару она знала, что у художницы больное колено. Она знала, что мой отец утомлен больше обычного. А еще кто-то, кто управлял ею, знал, что на внушения рано или поздно кто-то обратит внимание, и ее отправят к лучшему менталисту – Волконскому. Он всё продумал.

Я позвонила в дверь особняка Волконского в десятом часу ночи. Глеб стоял рядом, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на светящиеся окна второго этажа. Район был тихий, старый, с особняками в глубине участков, за коваными оградами и вековыми липами. Пахло сырой землей и прелыми листьями.

Мы ждали минуту, другую. Я уже подумала, что придется звонить снова, когда дверь открылась.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, в домашнем халате. Волосы взлохмачены, на носу — очки в тонкой оправе. Он смотрел на нас с недоумением, которое быстро сменилось настороженностью.

— Вы кто? — спросил он прямо.

— Глеб Орлов, лекарь-манипулятор из третьей городской больницы, — представился Глеб. — А это Виктория Захарова, стажер там же.

— Я понял, — перебил Волконский. — Что вам нужно в такое время?