— Месяц, — повторил Глеб. — Мало.

— Достаточно, — отрезала Елена. — Я помогу, чем смогу.

Она поднялась, одернула платье.

— А теперь, если вы не против, я бы выпила чего-нибудь покрепче кофе.

Волконский крякнул и направился к бару. Он разливал по бокалам коньяк, когда мой коммуникатор коротко завибрировал, оповещая о сообщении. Я взглянула на экран — Катя.

«Вика! Мы запустились! Видеопортал работает, уже больше тысячи загрузок за первые часы. Комментарии включили, оценок пока нет, но обещали через неделю. Зайди, посмотри. Там иконка новая на главном экране — синий глаз».

На главном экране и правда появился новый значок — стилизованный синий глаз, пульсирующий слабым светом. Я коснулась его пальцем.

Открылся интерфейс. Простой, почти примитивный по меркам моего мира, но здесь он казался чудом технологии. Список видео, отсортированных по дате загрузки, имена авторов. Я пролистнула вниз — счетчик показывал тысячу двести семнадцать записей.

Я открыла первое попавшееся — женщина средних лет в домашнем платье показывала, как печь пирог с яблоками, используя магическую печь. Говорила быстро, сбивчиво, явно волнуясь перед невидимой аудиторией. Под видео уже было три комментария.

«Спасибо, давно искала этот рецепт».

«А можно без магии, обычным способом? У меня печь старая».

«Какая вы молодец, что решились!»

Я пролистала дальше. Мужчина в лабораторном халате демонстрировал, как чистить бытовой артефакт. Девушка лет двадцати пела под аккомпанемент магической арфы. Кто-то снял своего кота, играющего с солнечным зайчиком.

Люди просто делились своей жизнью. Без цензуры, без фильтров, даже без редактуры или монтажа. И другие люди смотрели, комментировали, благодарили.

Я смотрела на этот поток и чувствовала, как в голове начинает складываться картинка.

Я вернулась к дивану, где все еще сидели остальные.

— У меня есть мысль, — сказала я, садясь на свое место. — Насчет Моравии.

Глеб поднял на меня вопросительный взгляд. Елена отставила бокал. Август подался вперед.

— Слушаем.

Я показала им коммуникатор с открытым порталом.

— Сегодня был запущен видеопортал. Сюда любой может загрузить запись, и любой может ее посмотреть. И оставить комментарий. За первые часы — больше тысячи видео. Люди снимают всё подряд: рецепты, уроки, своих котов. Им интересно, они делятся, обсуждают.

Волконский нахмурился.

— И при чем здесь Моравия?

— Представьте, что произойдет, если мы начнем загружать туда видео про Моравию. Про то, как сто лет назад сослали не только преступников, но и детей, стариков, обычных людей. Про то, что там сейчас живут те, кто никогда не видел материка, но вынужден расплачиваться за чужие грехи. Про несправедливость векового отчуждения.

Елена отставила бокал.

— Вы предлагаете устроить публичную кампанию?

— Да. Сейчас о Моравии никто не говорит. В газетах молчат, в новостях — ни слова. Люди просто не знают, что там происходит на самом деле. А если узнают? Если увидят лица, услышат истории?

Я говорила быстро, слова обгоняли мысли.

— А если эти видео посмотрят на самом острове? — спросила Елена.

— Это еще важнее, — кивнула я. — Сейчас им там рассказывают, что материк — это сплошные враги, что их всех ненавидят, что пощады не будет. А если они увидят, что кто-то здесь знает правду и готов ее говорить? Что кто-то сочувствует, поддерживает, требует справедливости?

Август смотрел на меня с сомнением.

— Имперский совет не обязан реагировать на какие-то видео.

— Не обязан, — согласилась я. — Но если об этом заговорят в городе, если начнутся митинги, если газеты подхватят — им придётся хотя бы сделать вид, что они что-то делают. А мы сможем использовать это, чтобы протолкнуть идею переговоров.

Август поднялся, прошелся по комнате.

— Допустим, мы запишем эти видео. Как мы передадим их на остров?

— У меня есть знакомые контрабандисты, — снова вмешалась Елена. — Работают с Моравией, возят лекарства, продукты. Через них можно передать что угодно.

— Коммуникаторы, — сказала я. — Если мы передадим на остров партию коммуникаторов с доступом к порталу, они смогут смотреть наши видео и, возможно, даже отвечать.

— Коммуникаторы нужно модифицировать, — заметил Волконский. — Чтобы сигнал не отслеживался.

— У моей подруги Кати есть доступ к технологиям, — сказала я. — Она артефактор-технолог. Я думаю, если попросить, она сможет модифицировать партию коммуникаторов так, чтобы их сигнал не отслеживался. Или хотя бы затруднить слежку.

В комнате повисла тишина. Я видела, как они переваривают информацию, прокручивают в голове варианты, ищут подвохи.

— Это может сработать, — медленно произнесла Елена. — Информационная изоляция — главное оружие «высших» на острове. Если мы ее нарушим, их власть пошатнется.

Август смотрел на меня, и в его глазах я видела что-то новое — не просто уважение, а почти восхищение.

— Ты только что придумала план, который может изменить ход истории, — сказал он тихо. — Сидя в кресле, с бокалом коньяка.

— В бы назвала это «мозговой штурм», — усмехнулась я.

Елена подняла бокал.

— За мозговой штурм. И за то, чтобы у нас хватило времени.

Мы выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди. Я смотрела на этих людей — разных, чужих, а теперь связанных одной целью — и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на надежду.

Следующий день выпал на ночную смену, и это означало, что утро я могла провести с пользой для себя.

Принимая душ, я случайно бросила взгляд на свои руки. Те руки, которые при моем появлении здесь носили идеальный маникюр. Сейчас я смотрела на обкусанные заусенцы, на неровную кутикулу, на пальцы, которые последние недели знали только больничный антисептик и перчатки. Ногти коротко острижены — в операционной иначе нельзя, — но острижены кое-как, наспех.

Я вспомнила, как выглядело это тело в первый день. Идеальное. Ухоженное до последней клетки, до последнего волоска. Виктория тратила на себя состояния — массажи, обёртывания, маски, маникюр, укладка после каждого мытья головы. Её кожа сияла, волосы струились, ногти блестели дорогим покрытием.

Я перевела взгляд на свои волосы. Тусклые, безжизненные, давно не видевшие ни масок, ни укладок. В последний раз я мыла их шампунем из больничной душевой — дешёвым, агрессивным, после которого они путались и электризовались. Про макияж я вообще забыла. Утром — умыться холодной водой, расчесаться, собрать хвост, и бежать.

Я смотрела на себя и вдруг отчетливо поняла: я снова делаю ту же ошибку. В прошлой жизни я тоже вечно думала о других — о пациентах, о коллегах, о родителях, о муже, который в итоге ушел к другой. Я растворялась в работе, в заботах, в чужой боли, а на себя не оставалось ни времени, ни сил.

Работа, работа, работа, и ни минуты на себя. Я вязала по ночам, чтобы успокоить нервы, но не позволяла себе просто пойти и купить хорошую пряжу — жалела деньги. Я любила коньки, но выбиралась на каток раз в полгода, потому что вечно не хватало времени. Я писала в блог, но стеснялась выкладывать фото, потому что казалась себе старой и некрасивой на фоне других блогерш.

Здесь — то же самое. Я вырвалась из брака, начала новую жизнь, спасла отца, влезла в расследование, строю планы по спасению империи. А на себя — ноль внимания. Тело, которое досталось мне от Виктории, начало сдавать позиции. И если так пойдёт дальше, через месяц я буду выглядеть как обычная уставшая тётка в дешёвом халате.

Глеб, Кристина, отец, Александр, расследование, ритуал, Моравия — я носилась с чужими проблемами, как курица с яйцом, и совершенно забыла о себе.

— Черт, — сказала я своему отражению.