— Виктория! Дорогая! Ты не предупредила! — она отложила журнал и протянула мне щеку для поцелуя. Я покорно наклонилась, уловив облако тяжелого аромата. — Какая прелесть! И торт? От «Эклера»? Ты всегда знала, как сделать маме приятное.

— Просто заехала повидаться, — сказала я, ставя коробку на столик из резного стекла. — Соскучилась.

— Ах, как мило! — она захлопала в ладоши, как девочка, ее внимание уже переключилось на коробку. — Сейчас закажем чай. Рассказывай, что новенького? Как дела у Александра? Я видела в газете, что он был на открытии новой клиники в Заречье. Такой важный, такой красивый! А ты была с ним? Нет? Жаль. Тебе надо чаще появляться на публике, дорогая. Держать марку. А то эти сплетницы из клуба все шепчутся, что вы живете раздельно. Чушь, конечно. Правда же, чушь?

Ей были важны внешние атрибуты: положение дочери, ее наряды, светские сплетни. Она хотела обсуждать моду, последние скандалы, покупки. Мне же нужно было просто отбыть повинность, поддержать этот пустой разговор ровно столько, сколько требовалось приличиями.

— Все хорошо, мама. Александр очень занят. Да, мы были на том открытии, просто фотографы не поймали. — я солгала легко, автоматически. — А что нового у вас? Как папа?

— Николай? — она махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Вечно на работе. То дежурства, то какие-то консилиумы, то бумаги дома допоздна разбирает. Живет в своем кабинете, как монах в келье.

Мы поговорили минут десять. Говорила в основном она: о предстоящем благотворительном аукционе, о новой коллекции опаловых украшений у Картье, о скандальном разводе в семье Лихачевых. Я слушала, изредка вставляя нейтральные реплики. Обсуждение сплетен и моды, очевидно, было тем единственным языком, на котором она могла общаться с дочерью. Попытки свернуть разговор на что-то еще — на ее занятия садом, на здоровье отца — она мягко, но неуклонно сводила на нет, возвращаясь к светской хронике. Я не стала настаивать. Наша беседа была пустой и легкой, как воздушный шарик, и в этом не было ничьей вины — просто мы были абсолютно разными людьми, и моя нынешняя личность лишь подчеркивала эту пропасть.

Я слушала ее, поддакивая в нужных местах, думая о своем. Их брак и вправду был странным явлением. Две противоположности: он — погруженный в работу, скромный, честный лекарь; она — капризная, жаждущая внимания и роскоши светская львица. И тем не менее они держались вместе десятилетиями. Возможно, в этой связи был какой-то невидимый стержень, какая-то странная, взаимовыгодная сделка, которую они сами до конца не осознавали.

Через десять минут, исчерпав запас светских новостей и выслушав подробный разбор недостатков нарядов всех ее подруг, я с облегчением заметила, как в дверях зимнего сада показалась фигура отца. Он был в домашней одежде — простые брюки и рубашка с закатанными до локтей рукавами.

— Вика приехала, — сказала мать, как будто объявляя о редком явлении природы.

— Вижу, — отец кивнул мне. — Загляни ко мне в кабинет, когда освободишься.

— Она только приехала, Николай! — запротестовала мать. — У нас столько всего для обсуждения!

— Ненадолго, Женя, — ответил он мягко, но твердо. Это был не тот тон, который допускал возражения. Мать надула губки, но смолчала.

Еще через пять минут я с чистой совестью смогла откланяться. Я пообещала матери вскоре приехать на обед с Александром (обещание, которое я, разумеется, не собиралась выполнять), и направилась в отцовский кабинет.

Комната была его святилищем. Книги везде: на полках от пола до потолка, на столах, даже на подоконниках. Не кристаллы памяти, а настоящие, бумажные фолианты по медицине, анатомии, истории целительства. Пахло старыми страницами, чернилами и деревом.

Николай стоял у небольшого столика с графином и двумя стаканами.

— Присаживайся. Устала? Чай? Или… — он запнулся, его взгляд задержался на мне. — Может, чего покрепче? У меня есть неплохой виски. Недавно подарили в больнице.

Вопрос был рассеянным, привычным, почти риторическим. Прежняя Виктория терпеть не могла крепкие напитки, предпочитая сладкие ликеры или шампанское.

— Виски. Да, пожалуйста, — ответила я, опускаясь в кожаное кресло у камина, в котором, несмотря на теплый день, тлели угли.

Николай молча налил два пальца янтарной жидкости в тяжелый хрустальный стакан, подошел, протянул его мне, затем налил себе. Он сидел напротив меня, держа свой стакан, и его карие глаза были прикованы к моему лицу.

— Ты изменилась, Вика, — произнес он наконец. — Изменилась до неузнаваемости.

Я сделала глоток виски. Тепло разлилось по груди, резкий, дымный вкус был знакомым и приятным.

— Люди меняются, папа.

— Не так. Не за несколько дней. — он отпил из своего стакана, не отрывая от меня взгляда. — Ты, которая раньше при виде крови бледнела, вчера ассистировала при извлечении обломка с некрозом и накладывала швы так, будто делала это всю жизнь. Ты, которая с матерью раньше только о нарядах и сплетнях могла говорить час кряду, сегодня сбежала от этого за пять минут. И вот сейчас ты просишь не сладкого ликера, не игристого вина, а виски. И пьешь его так, будто делала это много раз.

Николай сделал паузу.

— Можно было бы подумать, что тебя подменили. Что в твоем теле теперь кто-то другой, — он произнес это без тени иронии, совершенно серьезно. — Но ты помнишь Сократа, помнишь те летние вечера, книгу по анатомии, которую я тебе подарил, и как ты тогда назвала ее «скучной макулатурой». У тебя есть воспоминания моей дочери. Все, до мельчайших деталей. Но ты — не она.

Николай выпил остатки виски и поставил стакан на столик. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Он ждал.

от автора: дорогие друзья! буду рада, если вы подпишитесь на меня. и мне приятно и вы сможете оперативнее получать обновления

Я не ожидала, что вопрос будет поставлен так прямо. Впрочем, я уже размышляла некоторое время над таким поворотом событий. Возможность эта приходила мне в голову не раз, особенно в те ночные часы, когда ложная память Виктории смешивалась с моей собственной, создавая мучительный вихрь из двух жизней.

Прятаться дальше было бессмысленно. Он не был моим врагом. Он был единственным человеком в этом мире, чью реакцию я могла предсказать с долей уверенности, основываясь не на сюжете романа, а на его собственном характере — честном, чуждом светским предрассудкам. Риск был огромен, но альтернатива — потерять потенциального союзника и продолжать играть эту изнурительную двойную игру — казалась еще хуже.

Я сделала еще один глоток виски, давая жидкости медленно согреть горло, и поставила бокал на столик.

— Ты прав, папа. Я не совсем та Виктория, которую ты знал, — начала я. — Но я и не чужая душа в ее теле. Это сложнее. Ты слышал когда-нибудь легенду про артефакт, способный переносить души через вселенные?

Я видела, как он медленно кивает.

— Слышал. Теория множественности миров и возможность перехода между ними с помощью артефактов невероятной силы — это одна из малоизученных, но существующих областей магофизики. Большинство считает это фантастикой, но некоторые случаи… некоторые труднообъяснимые случаи списывают на подобные явления. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что со мной произошло нечто подобное, — сказала я. — Я прожила целую жизнь как Виктория Захарова-Воронова. Александр встретил другую на деловом ужине, который будет завтра. Изменил, потом публично унизил меня. Затем разорил нашу семью, обанкротил «Захаро-Медикал». Мать не выдержала позора и умерла. Ты… тебя уволили из клиники при невыясненных обстоятельствах.

А мне пришлось уехать в глухую провинцию и работать простым подлекарем в земской больнице, чтобы хоть как-то выжить.

— Там, в этой глуши, я и научилась настоящей хирургии. Старыми инструментами, без артефактовобезболивания. Резала, зашивала, вправляла кости. Потому что иного выхода не было. Потому что люди болели и умирали, а я была единственным, кто мог хоть как-то помочь.