Александр слегка сморщился, как от неприятного запаха. Эта маска «старательной жены» была ему отлично знакома и всегда вызывала у него лишь раздражение. Он не ответил на улыбку.

— Рвение похвально, — сказал он сухо, обращаясь уже к Петру. — Волков, отчет будет готов к семнадцати часам?

— Да, господин Воронов! Без сомнений! Госпожа Воронова… невероятно помогла, — Петр кивал с такой энергией, что очки едва не слетели с его носа.

Александр кивнул, его взгляд снова задержался на мне.

— Хорошо. И пока я здесь, Петр Сергеевич, как прошло сегодня тестирование новой стажерки? Марья Игнатьевна докладывала мне в общих чертах, но я хочу услышать ваше мнение.

Петр сразу оживился.

— Кристина Соколова? Потрясающе, господин Воронов! Ее дар чистого видения… он действительно на уровне, близком к магистру-диагносту. Она ставит диагнозы с одного взгляда, без фокусировочных линз, видит энергетические блоки и аномалии, которые стандартное сканирование улавливает с трудом. Сегодня она точно определила несколько сложных случаев. Доктор Семенов был под большим впечатлением.

Александр слушал, его лицо оставалось невозмутимым, но я заметила, как его пальцы слегка постукивают по ручке портфеля, который он держал в руке. Он был заинтересован.

— А как насчет минусов? — спросил он.

Петр замялся, бросив на меня быстрый взгляд.

— Ну… она иногда выходит за рамки протокола. Пытается давать пациентам психологические советы, опираясь на свое видение их эмоционального состояния. Не все это воспринимают адекватно. И… — он снова посмотрел на меня, — госпожа Воронова сегодня сделала несколько очень точных замечаний, дополнивших диагнозы Соколовой. Она обратила внимание на чисто физиологические аспекты, которые дар Кристины, будучи сугубо энергетическим, не улавливал в полной мере. Например, анемию у ребенка и гипертензию с глазными симптомами у взрослого пациента.

Александр медленно перевел взгляд на меня. В этот раз недоумение в его глазах было уже откровенным.

— Правда? — произнес он, и в его тоне прозвучала легкая, едва уловимая насмешка. — Виктория проявила себя как знаток… физиологии?

Я сделала вид, что не замечаю издевки, и снова надела маску легкомысленной жены, слегка надув губы в притворном недовольстве.

— Ну да, немного помогла. Хотя, конечно, мои скромные познания просто меркнут на фоне такого уникального дара, — сказала я с наигранной обидчивостью, разглядывая свои ногти.

Я видела, как Александр морщится. Мой тон, эта ревнивая нота, которую так часто использовала прежняя Виктория, действовала на него, как скрежет металла по стеклу. Он ненавидел эти демонстрации мелкой зависти. Они напоминали ему о том, какая пустая и неуверенная в себе женщина находится рядом с ним.

— Зависть — не самое продуктивное чувство, — отрезал он холодно. — Талант нужно признавать и использовать на благо дела, — он кивнул Петру. — Продолжайте курировать Соколову, Петр Сергеевич. Я ожидаю от нее больших результатов. И отчет к семнадцати.

Не удостоив меня больше ни взглядом, ни словом, он развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Я выдержала небольшую паузу, давая его шагам затихнуть в коридоре, а затем медленно выдохнула и откинулась на спинку стула.

Петр смотрел на меня с удивлением. Он видел двух разных женщин: одну — за минуту до прихода Александра, собранную, компетентную, другую — в его присутствии, капризную и ревнивую. Противоречие было слишком явным, чтобы его не заметить. Он ничего не сказал, но вопрос витал в воздухе.

Я почувствовала внезапный, почти озорной импульс и желание немного поколебать этот предсказуемый мир, в котором я оказалась.

— Я так веду себя, Петр Сергеевич, потому что это игра, — сказала я, и мой голос снова стал спокойным.

Петр насторожился, его глаза округлились.

— Я… я не совсем понимаю, госпожа Воронова.

Я вздохнула, изображая легкое смущение, как будто делилась большим секретом.

— Видите ли, у моего мужа есть одна странность. Своего рода… фетиш. Ему нравится, когда я ревную. Он получает от этого какое-то извращенное удовольствие, чувствует себя более значимым, что ли. Поэтому при нем я иногда вынуждена играть эту глупую, ревнивую женушку, а он, в ответ, специально уделяет внимание другим женщинам — чтобы подогреть мой «огонек».

Я произнесла это с такой искренней интонацией, что даже сама на секунду чуть не поверила в этот бред.

Петр Сергеевич покраснел, побледнел, снова покраснел. Его рот открывался и закрывался без звука, а в глазах читался шок, смешанный с диким неловким смущением от подобных интимных подробностей.

— Я… я… — забормотал он, не в силах подобрать слов. — Простите, я, конечно, никому… я ничего не видел и не слышал!

— Это не важно, мы не особо скрываемся, — сказала я мягко. — Теперь вы понимаете, почему мое поведение может иногда казаться… противоречивым.

Он закивал с такой силой, что очки чуть не слетели с носа.

— Да-да-да! Конечно! Абсолютно! Я все понял! Полностью!

— Отлично.

Это было небольшой подлянкой в сторону Александра. Я очень надеялась, что эти слухи разойдутся по всей клинике.

Когда основная работа была закончена и отчеты, исправленные и выверенные, лежали в аккуратной стопке на столе Петра, я взглянула на часы. У меня была другая, не менее важная встреча сегодня.

Я остановилась по дороге в знаменитой кондитерской «Эклер» на Пречистенском бульваре. Я выбрала не большой, но изысканный «Наполеон».

Дом моих родителей, находился в старом, тихом районе Невограда, вдали от помпезного Элизиума и сверкающего Техноквартала. Это был солидный особняк из темно-красного кирпича, увитый плющом. Сад вокруг был ухоженным, но без вычурных магических фонтанов или светящихся аллей — в сажу росли обычные яблони, сирень, аккуратные клумбы.

Мне открыла экономка Регина, немолодая женщина, которая знала меня с детства.

— Виктория! Какой приятный сюрприз! Николай Сергеевич дома, но он в кабинете. А Евгения Аркадьевна в зимнем саду.

Я прошла через знакомый холл, где все еще висели мои детские рисунки в простых рамках рядом с дорогими, но безвкусными пейзажами, которые любила мать.

Евгения Аркадьевна Захарова сидела в кресле-качалке посреди зимнего сада, залитого мягким послеполуденным светом. Она была окружена морем зелени и цветущих орхидей, которые стоили, вероятно, как годовой оклад ее мужа. На ней был шелковый халат нежно-розового цвета, ее волосы, тронутые сединой, были уложены в легкую, слегка старомодную прическу. Она что-то читала в глянцевом журнале, но, услышав мои шаги, подняла глаза. Ее лицо озарилось улыбкой.