Я резко подошла к инспекторам.

— Толку от нас теперь нет. Вызовите судмедэкспертов, специалистов по магическим следам. А нас лучше отпустите. Мы ничего не трогали, можем дать показания позже.

Старший инспектор колебался, его взгляд скользнул по Глебу, который все еще стоял, словно парализованный, потом снова на нас.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Оставьте координаты. Не уезжайте из города. Вы кто? Зачем пришли? — уже резче спросил он, поворачиваясь к Глебу.

Глеб медленно перевел на него взгляд.

— Я… его искал. У меня к нему были вопросы.

— Какие вопросы? Кем вы ему приходитесь? Зачем пришли сюда именно сейчас? — инспектор сыпал вопросами, по его виду было понятно, что Глеб кажется ему более важным свидетелем, чем две перепуганные женщины.

Но Глеб, судя по яростному взгляду, который он бросил на меня, в тот момент гораздо больше хотел поговорить именно со мной. Он запомнил, кто именно усыпил его в уборной отеля.

Я не стала дожидаться, пока он потребует у меня объяснений. Я схватила Кристину за руку, которая все еще была холодной и влажной, и почти силой вытащила ее из квартиры, проскользнув мимо Глеба и инспектора. Мы вышли на площадку, и я захлопнула за собой дверь, оставив внутри мужчин разбираться друг с другом. Мне нужно было привести Кристину в чувство.

В нашей квартире я подвела ее к раковине, открыла кран с холодной водой.

— Умойся. Прополощи рот. Дыши. Выпей стакан воды, медленно.

Она покорно выполнила мои указания, плеская ледяную воду на лицо и шею. Цвет постепенно, по капле, возвращался к ее щекам. Дрожь стала меньше. Она оперлась о край раковины и закрыла глаза.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Ничего. Теперь слушай внимательно. Ты видела того мужчину, в помятом костюме. Что ты увидела в его душе?

Она слабо попыталась отвести взгляд, но мой был неумолим.

— Я… я не знаю…

— Перестань. Ты смотрела на него. Твое «видение» сработало. Что ты увидела в его душе?

Она замерла, её губы сжались.

— Почему вы спрашиваете именно об этом? Там… там убийство…

— Именно поэтому, — отрезала я. — Отвечай. Обычный он человек или нет?

— Он… обычный, — выдохнула она, сдаваясь под напором. — Усталый. В душе много боли, старой, застарелой. Он как будто намного старше, чем выглядит.

Я пристально смотрела на нее.

— Ты уверена? Не убийца? Не маньяк?

Она покачала головой, и в ее глазах промелькнуло что-то вроде жалости — ко мне, к моим вопросам.

— Виктория Николаевна, убийство оставляет очень темный, липкий, рваный след в душе, — она содрогнулась. — Это невозможно скрыть от такого дара, как мой. Я бы увидела сразу. В нем этого нет. Он не убивал никого.

Ее слова повисли в тишине кухни, где еще пахло омлетом и казалось, что с того момента, как мы его ели, прошла целая вечность. Я отступила, облокотившись о столешницу. В голове все кружилось, пытаясь сложиться в новую, пугающую картину.

Кто убил этого парня? Почему?

Почему Глеб прибежал сюда, явно зная, что случилось или должно случиться? Что он черт возьми делает в этой истории, если, согласно роману, он и есть главный злодей? И почему изменились события? В книге первое убийство маньяка было другим — более скрытным, не таким демонстративно-ритуальным. И жертвой был не официант, подсыпавший наркотик, а случайный пациент из клиники. А Глеб… Глеб должен был быть убийцей, а не запаздывающим свидетелем с лицом, полным отчаяния.

Все мои расчеты, вся уверенность, построенная на знании сюжета, дала трещину. Мир не хотел подчиняться кривым правилам дешевого романа. И где-то в этой новой, темной воде уже плавала неведомая акула, которая только что совершила первое убийство.

Кристина сидела, сгорбившись, обхватив колени руками. Она выпила еще один стакан воды. Ее пальцы оставили влажные следы на хрустале. Я видела, как мелкая дрожь проходит по ее плечам, но затем она выпрямилась, сделала глубокий, намеренно ровный вдох. Она держалась лучше, чем можно было ожидать. Возможно, жизнь в бедности и необходимость постоянно бороться за место под солнцем закалили её куда больше, чем показал автор романа.

— Я думала, что сегодняшний вечер не может стать хуже, — сказала она сокрушенно.

— Мне жаль, что ты оказалась втянута в это, — сказала я, садясь напротив нее в кресло. Говорила я искренне. Я не хотела, чтобы невинный человек страдал, даже если её страдания были побочным эффектом моего плана. — И мне жаль, что использовала тебя как инструмент. Это был подлый ход. Но у меня не было другого выхода.

Она подняла на меня глаза.

— Вы могли просто сказать.

— И ты бы поверила? — я чуть скривила губы. — Жена Воронова приходит к стажёрке и говорит: «Помоги мне подставить моего мужа, он ужасный человек, и я хочу от него сбежать»? Ты бы подумала, что это какая-то изощрённая насмешка или ловушка.

Кристина промолчала, признавая правоту моих слов.

— Почему вы решили, что он ужасный? — спросила она тихо. — До сегодняшнего вечера… он казался просто холодным. Но не монстром. В клинике о нем говорят как о строгом, но справедливом руководителе. Он финансирует программу для талантливых студентов из бедных семей. Я сама…

«Потому что я читала книгу, где он довёл свою жену до сумасшествия и гибели», — промелькнуло у меня в голове. Но сказать этого, конечно, было нельзя.

— Потому что я прожила с ним три года, — ответила я, выбирая слова. — И за три года можно разглядеть очень многое. Он не умеет и не хочет сопереживать, он видит в людях только инструменты. У таких, как он, длинные руки и короткая память. Ты видела, как легко он переступил через брачные клятвы. Думаешь, у него есть моральные преграды?

Она слушала, и по её лицу было видно, как в ней борются прежний, книжный образ «раненого, но благородного» Александра и новый, только что полученный опыт его грубости, а теперь ещё и мои слова.

— А вы… — она перевела дух. — Вы сказали ему сегодня такие ужасные вещи. Про то, какой он… в постели.

— Это была правда, — пожала я плечами. — И это больно било по его самолюбию. А мне хотелось сделать ему больно именно там, где он считает себя неуязвимым. Мужчины вроде него уверены, что они боги во всём, включая постель. Что их холодность — это особая утонченность, а не эмоциональная импотенция. Мне надоело это терпеть.

Кристина опустила голову.

— Я чувствую себя грязной. И виноватой перед вами.

— Не надо, — отрезала я резче, чем планировала. —Ты стала жертвой обстоятельств и химии. Я использовала ситуацию, но я не заставляла его лезть на тебя. У него был выбор — вызвать лекаря, отправить тебя домой, просто уйти и запереть дверь. Он выбрал иное. Вся ответственность на нём. Это он женат, это он выбрал изменить, воспользовавшись состоянием подчиненной. Не взваливай на себя его вину. Это бесполезно и глупо.

Молчание снова повисло между нами, но теперь оно было не таким тягостным.

— Что теперь будет? — спросила она. — Со мной? С работой? Инспекторы ведь записали наши данные.

— Думаю, до клиники это не дойдёт, — сказала я, обдумывая ситуацию. — Максимум, нас попросят дать показания.

— А тот человек… Глеб. Почему вы спрашивали про него? Вы думали, что он… что он мог сделать что-то плохое?

— У меня были основания для подозрений, — призналась я. — Теперь я вижу, что ошиблась. И мы с тобой, сами того не желая, оказались втянуты в какую-то сомнительную историю, которая явно больше, чем просто убийство.

Кристина поежилась.

— Вы думаете, этот человек… официант… был убит из-за того, что сделал на балу? Что кто-то хотел замести следы?

— Очень вероятно, — подтвердила я. — И если это так, то убийца знал, где его искать. Возможно, следил за ним. А раз мы были напротив… — я не стала договаривать. Мысль о том, что за нами тоже могли следить, была слишком очевидной и неприятной.

— Мне страшно, — просто сказала Кристина, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала детская, беззащитная нота.