Мое сердце учащенно забилось, но руки не дрогнули. Рука сама потянулась к маленькой сумочке, где лежал мой техномагический коммуникатор, способный делать снимки. Я приподняла его, сделала вид, что проверяю сообщения, и навела объектив издалека. Кадр получился смазанным, но на нем было видно лицо официанта.

И тут я заметила Глеба.

Он стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку, ведущему на террасу. На нем был темно-серый фрак, маску он держал в руках. Его взгляд был прикован к тому же месту — к Александру и к тому официанту, который уже исчезал в толпе. И в его глазах я прочла ясное, четкое понимание. Он понял, что только что произошло. И теперь, с мрачным, непоколебимым выражением, он оттолкнулся от косяка и направился прямо к Александру.

Черт. Черт возьми. Этого в романе не было!

Глеб явно собирался его предупредить. Или выхватить бокал. Или наброситься на того официанта. Любое из этих действий грозило испортить весь план.

Александр, предупрежденный, не выпил бы напиток, вечер прошел бы иначе, цепочка событий, ведущая к его уходу в номер с Кристиной, разорвалась бы. Мой план рухнул бы, не успев начаться.

Мысль пронеслась со скоростью молнии. Я не могла позволить ему вмешаться.

Глеб шел решительно, обходя группы людей. На его пути, у края огромного стола со сладостями, стоял многоярусный фонтан из шоколада, а рядом — главный торт юбилея, гигантское сооружение из безе, кремов и магически светящихся ягод. Официанты как раз отходили от него, закончив нарезку для гостей.

У меня не было времени на раздумья. Я сделала несколько быстрых шагов, вышла на траекторию движения Глеба, будто направляясь к столу с напитками. В последний момент, когда он был уже в двух шагах от меня, я резко, но плавно повернулась, делая вид, что споткнулась о неровность на полу (которой не было), и всей силой, на которую было способно мое тело, толкнула его плечом в бок, одновременно незаметно подставив ногу.

Эффект превзошел ожидания. Глеб, не ожидавший подвоха, потерял равновесие. Он сделал неуклюжий шаг, пытаясь устоять, и рухнул прямо на стол со сладостями. Его рука врезалась в фонтан, шоколад брызнул во все стороны, а затем его корпус грохнулся на торт, раздавив целый ярус в кремовую кашу. Звон разбитой посуды, женские вскрики, всеобщее замешательство. Я же к тому времени уже отскочила назад, прижав ладонь к губам в притворном ужасе, растворяясь в толпе зевак, которые устремились к месту падения.

Александр, отвлеченный грохотом, обернулся. Увидев Глеба, выбирающегося из объятий торта и шоколада, он на мгновение замер, потом улыбнулся, явно позабавленный злоключениями друга, а затем медленно поднес к губам свой бокал и отпил из него большой глоток.

Я выдохнула. Пронесло. Но явно ненадолго. Глеб мрачно отбивался от помощников, пытавшихся ему помочь, а затем решительно направился в сторону служебной двери, ведущей, судя по табличке, в мужскую уборную. Его лицо выражало прежнюю решимость. Он явно собирался привести себя в порядок и все равно попытаться добраться до Александра. У меня было, возможно, пять минут.

Я незаметно последовала за ним, прикрываясь небольшой группой гостей, обсуждавших инцидент. Дверь в мужскую уборную была массивной, из темного дерева. Я подождала снаружи, прислонившись к стене, слушая доносящиеся оттуда звуки текущей воды. Затем приоткрыла дверь и заглянула – кроме Глеба у раковины, никого больше не было.

Я вытащила из потайного кармана сумочки кристаллическую гранулу, ту самую, что зарядила под руководством отца. Сжала ее в левой ладони, почувствовав слабое, едва уловимое тепло. Правой рукой сложила пальцы в нужную мудру — указательный и средний выпрямлены и сомкнуты, большой прижат к безымянному и мизинцу. Я закрыла глаза на секунду, представила себе сгусток энергии, спящую тяжесть, мягкую, но неотвратимую волну, и направила этот мысленный импульс через кристалл и мудру прямо к Глебу.

Эффект был не мгновенным. Сначала я почувствовала, как энергия, слабая, но сконцентрированная, вытягивается из глубины моего дара, проходит через кристалл и выходит через пальцы. Я успела зайти, прежде чем Глеб упал. Я смогла подхватить его под мышки и, напрягшись, втащила в кабинку, усадив на унитаз. Его голова беспомощно упала на грудь. Заклинание сработало. Он проспит достаточно, чтобы уже ничего не успеть.

Я вышла из кабинки, заперла её изнутри, перелезла через перегородку и спрыгнула на пол в общем пространстве уборной. Поправила платье, волосы, вышла в коридор.

Вечер тянулся мучительно долго. Я болтала с бессмысленными людьми, улыбалась, делала комплименты, а сама постоянно следила за Александром. Эффект начал проявляться примерно через десять минут. Он стал более оживленным, жесты — более резкими, взгляд — блуждающим, беспокойным. Он чаще поправлял воротник, его глаза начали задерживаться на женщинах в зале. Зелье работало.

Я отправила детективу сообщение: «Начинается. Будьте на связи, скоро понадобитесь у окон».

Чуть позже, когда музыка стала медленнее, а толпа поредела, он нашел меня. Подошел вплотную, его дыхание было учащенным, от него пахло коньяком.

— Я иду в свой номер, — сказал он хрипло, его глаза за маской горели. Взгляд был откровенным, требовательным. — Жду тебя.

В романе этого не было. Там он просто ушел, не зная, что за ним последует Кристина. Этот прямой намек, это приглашение — было чем-то новым.

Я посмотрела ему прямо в глаза и кивнула, позволив на своем лице появиться слабой, двусмысленной улыбке.

— Хорошо. Я скоро буду, — сказала я тихо.

Он еще мгновение смотрел на меня, будто пытаясь что-то прочесть сквозь маску, потом резко кивнул и, слегка пошатываясь, направился к выходу из зала в сторону лифтов.

И в тот же момент я увидела Кристину. Она стояла у стены, одна. Ее лицо было раскрасневшимся, дыхание сбивчивым. Она обмахивалась веером, но это не помогало. Ее взгляд, обычно такой ясный и сосредоточенный, теперь беспокойно скользил по мужским лицам вокруг, задерживаясь то на одном, то на другом. Она выглядела потерянной, испуганной и странно возбужденной одновременно. Ей тоже подсыпали что-то в напиток. И, судя по всему, доза была не меньше.

Она увидела меня. В ее глазах вспыхнула надежда. Она, шатаясь, подошла ко мне, схватив меня за рукав.

— Госпожа Воронова… Виктория, — прошептала она, и в ее голосе слышалась паника. — Мне плохо. Ужасно плохо. Голова кружится, все плывет… Я не знаю, что со мной. Помогите, пожалуйста.

Я подошла ближе, сделав вид, что поддерживаю ее. Мои пальцы почувствовали жар, исходящий от ее кожи. В романе она не просила помощи у Виктории, но я знала, как обернуть себе это на пользу.

— Ты, наверное, перегрелась или что-то не то выпила, — сказала я ровным, спокойным тоном, каким говорят с детьми. — Тебе нужно прилечь, иди в 212 номер, он на этаж выше.

Она кивала, почти не соображая, вся во власти странного жара и слабости.

— Спасибо… спасибо вам, — бормотала она.

Я проводила ее до лифтов и отправила на второй этаж, дала в руки ключ от двери.

— Вот. Иди, приляг. Я скоро зайду, проверю.

Она взяла ключ, благодарно кивнула и, шатаясь, зашла в кабину лифта. Двери закрылись.

Сердце колотилось как бешеное. Я отошла в укромный уголок у высокой пальмы в кадке и быстро набрала сообщение детективу, который ждал в здании напротив, с оборудованием для ночной съемки.

«Сейчас. Она идет в 212. Будьте готовы. Фотографируйте все, что увидите. Я тоже войду для своих снимков».

Ответ пришел мгновенно: «Готовы».

Я подождала несколько минут, давая Кристине дойти. Потом, стараясь, чтобы шаги были бесшумными, направилась к тому же лифту и поднялась на наш этаж. Коридор был пуст и тих, заглушен дорогим ковром. Я подошла к двери номера, затем я прижалась ухом. Изнутри доносились звуки. Сначала неразборчивый шепот, потом возглас — женский, испуганный. Голос Александра, низкий, настойчивый.