— Останутся в силе, — закончила я. — Это условие развода. Александр подписал бумаги. Никаких санкций против Захаро-Медикал не будет.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то — облегчение, смешанное с недоверием.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Мой адвокат все проверил. Договоры остаются. Никаких расторжений, никаких санкций. Семья Вороновых будет выполнять свои обязательства.

Она медленно выдохнула. Платок в ее руках перестал дрожать.

— Хотя бы это, — пробормотала она. — Хотя бы это ты сохранила.

Я смотрела на нее и понимала: для нее это главное. Не мое счастье, не моя свобода, не моя новая жизнь. А договоры. Бизнес. Репутация семьи в деловых кругах.

— Я позвоню тебе на днях, — сказала я, поднимаясь. — Если будут новости.

— Вика, — окликнула она, когда я уже была в дверях. — Ты... ты как вообще?

Я обернулась. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и всегда — смесь тревоги, непонимания и привычного раздражения.

— Нормально, — ответила я. — Я в порядке.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Следующие несколько дней пролетели как один. Я втянулась в больничный ритм — ранние подъемы, долгие смены, бесконечный поток пациентов. Глеб оказался требовательным наставником, но справедливым. Он не делал мне поблажек, но и не придирался по пустякам.

Мы много работали вместе. Он показывал, я повторяла, задавала вопросы, спорила, когда была не согласна. Иногда наши споры переходили в перепалки — он ругал меня за самоуверенность, я его — за консервативность мышления.

— Ты думаешь только о себе, — сказал он однажды, когда я отказалась остаться на дополнительную смену, сославшись на усталость. — Как ты вообще стала врачом, если у тебя такой эгоизм?

Тут я услышала и упрёк за ту историю с браком – как я могла думать о себе, когда на кону были жизни других людей?

— Я стала врачом, потому что умею лечить, — ответила я. — А отдыхать мне нужно, чтобы не загубить следующих пациентов ошибками из-за переутомления.

Глеб хмыкнул, но спорить не стал.

В другой раз я поймала его на том, что он забыл детали истории болезни пациента, которого мы готовили к операции.

— Ты издеваешься? — спросила я, тыча пальцем в записи. — Здесь написано, что у него аллергия на тот препарат, который ты собираешься использовать.

Он посмотрел на кристалл, потом на меня, потом снова на кристалл.

— Черт, — выдохнул он. — Точно. Спасибо.

— Не за что. Просто будь внимательнее.

Глеб усмехнулся.

— Командовать любишь.

— Люблю, когда дело делается правильно.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было вражды. Скорее, взаимное признание — каждый видел в другом то, чего не хватало ему самому.

Но были моменты, когда Глеб меня пугал.

На третий день, когда мы заканчивали очередную операцию — удаление аппендикса у молодого парня, который по глупости наелся магически усиленных грибов, — Глеб вдруг замер с инструментом в руке.

Я стояла рядом, держа рану открытой, и ждала его команды. Но он не двигался. Его лицо побледнело, взгляд стал отсутствующим, будто он смотрел сквозь стену.

— Глеб? — позвала я тихо.

Он не ответил.

Я толкнула его локтем. Он вздрогнул, моргнул, посмотрел на меня — и в его глазах я увидела что-то новое. Страх?

— Все в порядке, — сказал он хрипло. — Продолжаем.

Мы закончили операцию. Когда пациента увезли в палату, Глеб отошел к окну и стоял там, не оборачиваясь. Я подошла ближе.

— Что случилось?

Он молчал долго. Потом повернулся ко мне. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина.

— Запах, — сказал он. — Мне померещился запах горелой плоти. Я услышал его, и вдруг... воспоминания.

— Какие?

Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение.

— Мое прошлое. Когда я был военным врачом, мы прорывались сквозь защиту, и рядом со мной взорвался маг огня. От него осталась только куча пепла. Я стоял в этом пепле по колено, и пахло... точно так же.

Он замолчал. Я смотрела на него и видела, как дрожат его пальцы.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Нет, — честно ответил он. — Но это пройдет. Всегда проходит.

Он отошел от окна, взял со стола кружку с остывшим чаем, отпил, поморщился.

— Это случается часто? — спросила я.

— Достаточно. Иногда провоцируют запахи, иногда звуки.

Он поставил кружку.

— Я работал в самых горячих точках, где магии не хватало, где люди умирали сотнями, а решения нужно было принимать за секунды. Я привык к быстрым, иногда жестким решениям. Привык выбирать, кого спасать, а кого — нет.

— И поэтому ты такой... — я запнулась, подбирая слово.

— Какой?

— Собранный. Иногда — жесткий.

Он усмехнулся.

— Если позволить себе чувствовать все, что происходит вокруг, сойдешь с ума за неделю.

Мы помолчали.

Это случалось внезапно. Мы могли стоять в коридоре, обсуждать план операции, и вдруг он замирал, глядя в одну точку. Лицо становилось чужим, отстраненным, глаза — пустыми. Он не реагировал на мои слова, не двигался, только дышал — тяжело, прерывисто.

В первый раз я испугалась. Подумала, что ему плохо, схватила за руку, попыталась привести в чувство. Он дернулся, отшатнулся, посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Что? — спросил он хрипло.

— Ты завис, — сказала я. — На полминуты. Не реагировал ни на что.

Он провел рукой по лицу, выдохнул.

— Бывает. Извини.

Это случалось, когда он слышал определенные звуки. Резкий звон металла — например, когда роняли инструменты в соседней операционной. Запах озона после мощного магического разряда. Обрывки фраз на незнакомых языках — пару раз по радио в ординаторской ловили какие-то иностранные передачи, и Глеб застывал, вслушиваясь, с побелевшим лицом.

И жест. Рука, тянущаяся к шее, туда, где когда-то висел амулет. Он делал это машинально, не замечая, и только через секунду одергивал себя, прятал руку в карман.

Однажды я спросила прямо.

— А что за история с амулетом? — спросила я. — Ты говорил, тот человек управлял тобой через подчиняющий артефакт.

Глеб отвел взгляд. Его рука непроизвольно потянулась к шее — туда, где когда-то висел амулет.

— Это самое страшное, — сказал он тихо. — Я не помню. Только обрывки: чужие лица, кровь на руках, фразы на незнакомом языке, которые я повторял, как попугай. Иногда мне кажется, что я сам все это делал. Что амулет только снял запреты, а желание убивать было во мне всегда.

— Ты не убийца, — сказала я. — Я видела, как ты работаешь с пациентами. Как ты осторожен, как боишься сделать больно. Убийцы так не умеют.

Глеб усмехнулся криво.

— Ты плохо знаешь убийц.

— Я знаю людей, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Спасибо, — сказал он просто.

Он вышел, оставив меня в ординаторской. Я смотрела ему вслед и думала о том, сколько всего этот человек носит в себе.

— На войне учат одному, — сказал он как-то, когда мы обсуждали сложный случай с множественными травмами. — Ты не можешь спасти всех. Если пытаешься — теряешь и тех, кого мог бы вытащить, и себя. Нужно уметь выбирать.

— Как выбирать? — спросила я.

— По шансам. По ресурсам. По тому, сколько человек ты потеряешь, если будешь возиться с одним безнадежным. Это жестко, но это правда.

— А клятва?

Глеб усмехнулся.

— Клятва хороша в мирное время. На войне она работает иначе. Там «не навреди» означает иногда — не трать время на того, кто все равно умрет, спасай тех, кто выживет.

Я смотрела на него и понимала: этот человек видел то, что мне даже не снилось. И носил это в себе, как незаживающую рану.

Спор о морали случился неожиданно.

Мы говорили о том, что делать, если найдем убийцу. Глеб сидел напротив, и его лицо было спокойным, почти безразличным.

— Я его убью, — сказал он просто.

— Что?