— Хватит, — сказал Глеб. — Отдыхай. Пять минут.

Я отошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Метод, который я показывал, — сказал он, обращаясь ко мне, — стандартный для академии. Основан на волевом импульсе. Чем сильнее дар, тем больше магии, тем быстрее заживление. У тебя дар слабый, поэтому ты выдыхаешься. Но если тренироваться, можно развить выносливость.

Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на него — на метод. На эту дурацкую веру в «голое желание», которая работала только у тех, кому повезло с врожденной силой.

— Можно я попробую по-своему? — спросила я, отворачиваясь от окна.

Глеб поднял бровь.

— По-своему?

— Да. Я поняла, в чем проблема. Я не могу просто «хотеть». Мне нужно представлять конкретные вещи.

Он помедлил, потом кивнул.

— Давай. Хуже не будет.

Я подошла к манекену. Провела скальпелем по его коже, оставляя новую полосу. Затем закрыла глаза и представила конкретные клетки. Эпидермис, дерму, подкожно-жировую клетчатку. Представила, как края раны сближаются, как фибробласты начинают вырабатывать коллаген, как эндотелий прорастает новыми капиллярами. Представила это не как магию, а как биологический процесс, ускоренный в тысячи раз.

Я положила руку на рану и очень осторожно, почти по миллиметру, начала «проталкивать» этот образ в манекен.

Тепло в ладони возникло сразу, но оно было другим — не горячим, не давящим, а ровным, как от хорошей грелки. Оно текло ровно, спокойно, без рывков. Я чувствовала, как оно заполняет каждую клетку, как заставляет их работать быстрее, точнее, эффективнее.

Когда я открыла глаза, разреза не было. Вообще. Кожа манекена была идеально гладкой, без малейшего следа повреждения. Я убрала руку и посмотрела на Глеба.

Он стоял неподвижно, глядя на то место, где только что была рана. Потом подошел, провел пальцем по резине, проверяя. Потом достал из кармана халата увеличительное стекло с магической подсветкой и осмотрел поверхность.

— Чисто, — сказал он наконец. — Идеально.

Он выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах было неподдельное изумление.

— Как ты это сделала?

— Я представила процесс, — объяснила я. — Конкретно, детально. Клетки кожи, их деление, синтез коллагена. Я представила, как рана заживает, шаг за шагом.

Глеб молчал несколько секунд. Потом покачал головой.

— Так не делают. В академии учат по-другому. Волевой импульс — основа всего. Визуализация используется, но только как вспомогательный инструмент, для фокусировки. А ты… ты создала внутри себя полную модель процесса и транслировала ее в рану.

— Это плохо? — спросила я.

— Так никто не делает, Вика. Понимаешь? Нас заставляют представлять общую картину, целостный процесс. Потому что если углубляться в детали настолько, насколько это делаешь ты, обучение займет десятилетие. Никто не изучает анатомию на уровне клеток, если только не специализируется на гистологии.

— Значит, я буду первой, — сказала я.

Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.

— Ты понимаешь, какой это риск? Если ты ошиблась в своем представлении, если упустила хоть одну деталь — неправильно соединила сосуды, оставила пустоту в дерме — это может привести к осложнениям у пациента. Некрозу, рубцеванию, хронической боли.

— Я не ошибусь, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом чуть усмехнулся.

— Уверена в себе.

— Я знаю, что говорю. Я знаю анатомию.

Глеб смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькают вопросы.

— Сколько лет ты училась? — спросил он наконец.

— В моем мире? — я задумалась, прикидывая. — Шесть лет института, потом ординатура — два года, потом работа в больнице — еще восемь. Шестнадцать лет, если считать с первого курса.

Он присвистнул тихо, сквозь зубы.

— Шестнадцать лет. А потом ты попала сюда.

— Потом я попала сюда.

Глеб отошел к окну, встал, засунув руки в карманы. Смотрел куда-то вдаль, на серые крыши Невограда.

— Знаешь, — сказал он не оборачиваясь, — Я учился немного по-другому. Сначала обычная медицина, потом полевая хирургия, потом магическое целительство, когда понял, что дар у меня есть. И все равно каждый день сталкиваюсь с тем, чего не знаю.

Он повернулся ко мне.

— Твой метод... он нестандартный. Опасный, если честно. Но если ты действительно уверена в своих знаниях, если ты готова нести за них ответственность — кто я такой, чтобы тебя останавливать?

— Значит, будешь учить меня дальше?

— Буду, — кивнул он. — Мне интересно, что еще у тебя получится.

Он посмотрел на часы.

— Смена скоро начнется. Идем, познакомлю тебя с настоящей работой.

Мы вышли из манипуляционной и направились в приемный покой. Глеб шел быстрым шагом, я едва поспевала за ним. В коридорах уже кипела жизнь — медсестры спешили с подносами, санитары катили каталку с пациентом, кто-то кричал в конце коридора.

В приемном покое нас ждал отец. Он стоял у стойки регистратуры, разговаривая с пожилой женщиной в белом халате. Увидев нас, он прервал разговор и подошел.

— Как прошло занятие? — спросил он, глядя на меня.

— Отлично, — ответила я. — Глеб Игоревич — хороший учитель.

Отец перевел взгляд на Глеба. Тот чуть заметно кивнул.

— У вашей дочери нестандартный подход, Николай Сергеевич. Думаю, мы сработаемся.

— Хорошо, — отец явно был доволен. — Тогда не буду вам мешать. Вика, после смены зайди ко мне, хорошо?

— Зайду.

Отец ушел, а мы с Глебом направились дальше — в отделение, где нас уже ждали пациенты.

Смена выдалась тяжелой. Одно за другим поступали экстренные обращения: мужчина с пробитой арматурой грудной клеткой, женщина с ожогами третьей степени после взрыва бытового артефакта, ребенок с приступом астмы. Глеб работал быстро, четко, без лишних движений. Я ассистировала, подавала инструменты, держала раны открытыми, пока он накладывал заклинания.

В перерывах между операциями он комментировал свои действия, объяснял, почему выбрал ту или иную технику, показывал, как диагностировать скрытые повреждения, которые не видны невооруженным глазом. Я впитывала информацию как губка.

К вечеру я валилась с ног. Мы сидели в ординаторской, пили отвратительный больничный кофе из автомата. Глеб откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

— Ты хорошо держишься, — сказал он, не открывая глаз. — Для первого дня.

— Спасибо.

— Не за что. Завтра продолжим.

Я вышла из клиники уже затемно. Город горел огнями, пахло бензином и весенней сыростью. Я села в машину, включила двигатель и просто сидела несколько минут, глядя на освещенные окна больницы.

День был длинным. Слишком длинным. Александр, Кристина, Глеб, манекен, операции — все смешалось в голове в один большой клубок.

Я завела машину и поехала домой.

Следующим вечером, когда смена закончилась, я поехала к родителям. Мать ждала меня в гостиной — сидела в кресле с прямой спиной, сжимая в руках платок. Увидев меня, она поджала губы.

— Явилась, — сказала она вместо приветствия. — Наконец-то.

— Здравствуй, мама.

Я села на диван напротив нее. В комнате пахло ее духами и увядшими цветами в вазе.

— Что ты натворила? — спросила она без предисловий. — Весь город говорит о твоем разводе. Только и обсуждают, как ты опозорила семью Вороновых. И нас заодно.

— Я не опозорила, — ответила я спокойно. — Александр опозорил себя сам. Измена с подчиненной на корпоративном мероприятии — это его выбор. Я просто воспользовалась ситуацией.

— Воспользовалась ситуацией? — она всплеснула руками. — Ты разбила семью! Ты выставила мужа на посмешище! Ты...

— Я спасла себя, — перебила я. — От брака, в котором меня три года унижали. От человека, который смотрел на меня как на пустое место. От свекрови, которая травила меня каждый раз, когда мы виделись.

Мать замолчала. Ее лицо дернулось.

— Но договоры... — начала она тише. — С Воронов-Медикал. Они же теперь...