— Если найду того, кто мной управлял, кто затеял весь этот ритуал — я его убью.

— Ты с ума сошел? — я отодвинула стул, встала. — Ты же лекарь. Ты давал клятву.

— Давал. И нарушал ее уже много раз. Там, на войне, я видел, как выглядит «правосудие», когда до него добираются те, у кого власть и деньги.

Он тоже встал. Мы стояли друг напротив друга в тесной ординаторской, и воздух между нами, казалось, потрескивал от напряжения.

— Если я отдам его властям, — продолжал Глеб, — через месяц он выйдет под залог. Через полгода дело развалится. Через год он будет жить где-нибудь в другом городе под чужим именем, и никто не вспомнит, что он убил людей и готовил некромантский ритуал.

— Ты не имеешь права решать, кому жить, а кому умирать, — сказала я. — Никто не имеет.

— А ты имеешь право смотреть, как умирают другие, потому что боишься испачкать руки? — парировал он. — Ты же врач. Ты видела смерть. Ты знаешь, как это бывает — медленно, больно, без надежды. И если есть шанс это остановить — разве не нужно его использовать?

— Не ценой превращения в такого же убийцу.

— Я уже был убийцей, — сказал он тихо. — Под контролем, без памяти, но был. Мои руки в крови. Еще одна смерть ничего не изменит.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. В его логике была своя правда — жестокая, бескомпромиссная, рожденная в огне войны, где не работают мирные правила. Но я не могла ее принять.

— Я не позволю тебе, — сказала я наконец. — Если найдешь его — я вызову стражу. Буду кричать, биться, но не дам тебе стать палачом.

Он усмехнулся.

— Ты смешная. Думаешь, сможешь меня остановить?

— Попробую.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: и уважение, и вражда, и странное притяжение двух противоположностей, каждая из которых видела в другой то, чего ей не хватало.

— Ладно, — сказал он наконец. — Посмотрим.

И вышел из ординаторской, оставив меня одну.

Шутки и подколки стали нашим языком. Тем странным способом общения, который постороннему показался бы откровенной враждой, но на самом деле был способом сблизиться - ведь никто из нас до этого не имел в своей жизни хорошего друга.

— Опять спину сорвешь, герой-одиночка, — говорила я, когда он тащил тяжелый ящик с инструментами, отказываясь от помощи санитаров.

— А ты опять будешь стоять и командовать, генерал в юбке, — отвечал он, не оборачиваясь.

— Я просто экономлю силы. В отличие от некоторых, кто тратит их на показуху.

— Показуху? — он оборачивался, ставил ящик на пол. — Я, между прочим, тащу инструменты, чтобы они были у тебя под рукой. Для твоих доисторических фокусов.

— Мои фокусы работают лучше твоих волевых импульсов.

— Твои фокусы работают, потому что у тебя память, как у архивариуса. Засунь туда еще пару учебников — и лопнешь.

— Лучше лопнуть от знаний, чем от собственной важности.

Кристина, наблюдавшая за нашими перепалками, только качала головой.

На шестой день, ближе к вечеру, когда смена подходила к концу, я заметила странность в поведении Кристины.

Она вела себя странно.

Я замечала это с первого дня, но списывала на стресс после событий в отеле. Она перевелась в государственную клинику, хотя могла остаться в «Гиппократе» и блистать там своим редким даром. Она работала много, иногда оставалась после смены, помогала с бумагами, но в ее глазах часто появлялось отсутствующее выражение — будто она сама не понимала, как здесь оказалась.

— Тебе нравится здесь? — спросила я как-то, когда мы пили чай в ординаторской.

— Не знаю, — ответила она честно. — Иногда мне кажется, что я должна быть не здесь.

— А Александр?

Она дернулась, чуть не пролив чай.

— Что — Александр?

— Вы разговаривали? После того вечера?

Она покраснела.

— Он звонил. Говорил, что мы должны быть вместе.

— И?

— А я пока не решила.

Я подняла бровь.

— Почему?

— Не знаю.

Я слушала ее и пыталась сопоставить факты. В романе Кристина была без ума от Александра. Здесь она не могла понять, нужен он ей или нет. В романе она блистала в «Гиппократе». Здесь она работала в захудалой госбольнице. Что-то было не так.

— А он? — спросила я. — Александр? Он пытается с тобой встретиться?

— Пытается, — кивнула Кристина. — Но он странный. То говорит со мной, то смотрит на вас. Как будто разрывается между нами.

Я нахмурилась.

— Что значит — разрывается?

— Не знаю. Вчера он подошел ко мне в коридоре, спросил, как дела. Я ответила, что нормально. А он смотрел на дверь вашего кабинета и отвечал невпопад. Как будто думал о чем-то другом.

— Странно, — сказала я.

Я молчала, переваривая информацию. Александр ищет встречи со мной? После всего, что я ему сказала, после букета в лицо, после уничтожающих слов в том номере? Это было бессмысленно. Или нет?

На седьмой день, ближе к вечеру, я задержалась в ординаторской, чтобы заполнить бумаги. Глеб ушел в отделение, Кристина тоже куда-то исчезла. Я сидела одна, перебирая истории болезней, когда услышала шаги в коридоре.

Шаги были странные — то быстрые, то медленные, словно человек колебался, идти дальше или остановиться. Я подняла голову и через стекло в двери увидела Анну Сергеевну.

Она стояла у кабинета Александра. Кабинет находился в конце коридора, и Анна Сергеевна смотрела на дверь с таким выражением, будто пыталась прожечь ее взглядом. Лицо ее было напряжено, губы сжаты, пальцы теребили край синей мантии.

Я замерла, наблюдая. Анна Сергеевна простояла так около минуты, потом резко развернулась и быстро пошла прочь. Она не заметила меня за стеклом — или сделала вид, что не заметила.

Странно, подумала я. Очень странно. Анна Сергеевна всегда казалась уравновешенной, профессиональной. Что она делала у кабинета Александра в такое время?

Я отложила бумаги и вышла в коридор. Анны Сергеевны уже не было видно. Зато из-за поворота появилась Кристина. Она шла быстро, чуть не бежала, и лицо у нее было бледное.

—Виктория Николаевна, — выдохнула она, увидев меня. — Вы видели?

— Что?

— Анну Сергеевну. Она только что... — Кристина запнулась, подбирая слова. — Она в последнее время странно смотрит на Александра Петровича.

— Я видела, — кивнула я. — Она стояла у его кабинета.

— Да! — Кристина схватила меня за руку. — И это не первый раз. Я замечала ее раньше. Она ходит за ним. Прямо преследует.

Я нахмурилась.

— Ты уверена?

— Да. Неделю назад я видела, как она ждала его у входа в клинику. Долго ждала, пока он не вышел. А потом пошла следом. Я думала, может, у них встреча, но она не подошла к нему, просто шла за ним до самой машины.

Я вспомнила Анну Сергеевну — ее спокойное лицо, ровный голос, профессиональные манеры. Ничто в ней не выдавало человека, способного на преследование. Но факты были фактами.

— А Александр? — спросила я. — Он замечает?

— Не знаю. Он иногда смотрит на нее странно.

— Что значит — странно?

— Ну... — Кристина пожала плечами. — Он смотрит на нее и хмурится. А потом отворачивается.

Я молчала, переваривая информацию. Александр, который смотрит на Анну Сергеевну с недоумением. Анна Сергеевна, которая преследует Александра. Кристина, которая не помнит, как оказалась в этой клинике. Слишком много странностей для одного места.

— Спасибо, Кристина, — сказала я. — Ты правильно сделала, что сказала мне.

— Вы думаете, это что-то опасное? — спросила она тихо.

— Не знаю. Но буду знать, куда смотреть.

Кристина кивнула и ушла, а я осталась стоять в коридоре, глядя на дверь кабинета Александра. За ней горел свет — он все еще был там, работал допоздна.

— Слушай, — сказала я, закрывая дверь. — Тут странные вещи происходят.

Я пересказала ему разговор с Кристиной. Глеб слушал внимательно, потом отложил бумаги.

— Анна Сергеевна? — переспросил он. — Не похоже на нее. Я знаю ее несколько лет, она всегда была уравновешенной. А до мужчин ей никогда не было никого дела.