Я поставила сковороду на огонь, бросила кусочек масла.

— Возбуждающий порошок, Кристина, вовсе не зелье подчинения. Ты же не бросилась на других мужчин в том зале, верно? А значит, при желании могла себя контролировать. Просто в номере с Сашей, у которого, на минуточку, есть законная жена, этого желания что-то не возникло. Но при чем тут я? Я лишь направила тебя в нужную дверь. Все остальное — химия и ваша обоюдная… симпатия.

Она покраснела ещё сильнее, но не от стыда, а от гнева.

— Это грязно. Вы играли нами, как пешками.

Масло зашипело. Я вылила в сковороду яичную смесь. Аромат сразу наполнил кухню.

— Да. Но что мне оставалось сделать? Если бы я подала на развод, я бы вышла из брака без гроша в кармане, а моих родителей он был разорил чисто из вредности. Он из тех мужчин, — продолжала я, следя за омлетом, — которые, влюбившись, будут бегать за тобой по пятам и лежать у ног. Тебе нужно лишь немного посопротивляться его напору — и он будет твой.

Она смотрела на меня с нескрываемым осуждением.

— Мне чуждо такое отношение к людям. Я снова спрашиваю: что вы хотите от меня? Зачем все это?

Я ловко перевернула почти готовый омлет, накрыла его крышкой на минуту, чтобы сыр внутри расплавился, и повернулась к ней, облокотившись о столешницу.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела на одного человека и сказала мне, что ты видишь у него на душе.

Кристина нахмурилась.

— О ком речь?

— Позже. Я ведь правильно поняла, что ты видишь в людях больше, чем говоришь?

Она помедлила, потом кивнула, смущенно опустив глаза.

— Да. Я… научилась этому в детстве. Приходилось предугадывать настроение родителей, чтобы не попадать под горячую руку. Потом и дар проснулся.

— И ты согласишься это сделать? Посмотреть на этого человека для меня?

— А что я получу взамен? — спросила она с неожиданной для себя твердостью.

— Я готова заплатить, — сказала я прямо. — Хорошие деньги. Так что ты сможешь забыть о своих долгах и спокойно учиться дальше.

Она покачала головой, и в ее глазах мелькнула грусть.

— Я согласна, — сказала она после паузы. — Но я хотела бы, чтобы вы… чтобы вы продолжили помогать мне в клинике. Работать вместе. У нас бы получился хороший тандем. Вы знаете то, что не знаю я — физиологию, анатомию. А я… я могу видеть суть. И я вижу вашу душу — вокруг нее очень редкий орел. Он бывает у тех, кто посвятил жизнь спасению людей. Даже несмотря на ваш… жесткий характер, это очень ценно для меня.

Я откинулась назад, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Оригинальная Виктория в своей жизни не спасла ни одного человека.

— Я больше не буду работать в «Гиппократе», — сказала я, кладя омлет на две тарелки. — Сегодня утром я отправила заявление об увольнении. Теперь я иду в госбольницу, к отцу.

Ее лицо вытянулось от разочарования.

— Но зачем? Зачем вам это? В «Гиппократе» у вас была должность, связи…

— Там реальная работа, Кристина, а не показуха. Ешь, пока горячий.

Мы сели за простой кухонный стол. Ели молча, утоляя свой голод. Омлет был хорош.

В этот момент раздался резкий, настойчивый стук в дверь.

Мы переглянулись. Было уже поздно. Я встала, подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояли двое мужчин в форменной одежде городской стражи.

Я открыла дверь, не снимая цепочки.

— Да?

— Добрый вечер. Соседи жаловались на шум, крики, — сказал старший, мужчина с усталым лицом и внимательными глазами. Он показал удостоверение в кожаном переплете с магической печатью. Его напарник, помоложе, беспокойно оглядывал коридор. — Из квартиры напротив. Дверь не открывают. Вы ничего не слышали?

— Слышали крик, несколько минут назад. Рассерженный, не испуганный, поэтому мы не придали этому значения.

Инспекторы переглянулись и попросили продемонстрировать наши удостоверения личности. Мы с Кристиной безропотно показали им наши лекарские удостоверения, которые по привычке носили вместо паспорта. Инспектор бегло взглянул, сверил с нашими лицами, кивнул и вернул.

В этот момент младший инспектор, стоявший чуть позади, нахмурился. Он слегка повернул голову к стене, как бы прислушиваясь, а затем поднес к виску два сложенных особым образом пальца — базовый диагностический жест, помогающий сфокусировать внутреннее восприятие.

— Чувствую слабые эманации смерти, — тихо сказал он. — Надо взломать дверь.

— Понял. Вы, гражданочки, оставайтесь здесь. Заприте дверь и никуда не выходите.

Мы молча отступили, и я захлопнула дверь, повернув ключ. До нас доносились приглушённые звуки: низкое гудение какого-то артефакта, щелчок замка, скрип отворяемой двери. Затем — абсолютная тишина, длившаяся, наверное, меньше минуты, но показавшаяся вечностью.

Потом — снова резкий стук в нашу дверь.

Я открыла. На пороге стояли те же двое инспекторов. Их лица были бледными.

— Гражданки… — начал мужчина, и его голос, прежде ровный, срывался. — Просим вас попробовать оказать помощь. Хотя, боюсь, уже поздно. Но протокол… и, если есть хоть малейший шанс….

Я обменялась взглядом с Кристиной.

— У меня есть аварийный набор, — сказала я, направляясь в спальню, где с вещами лежал мой старый бархатный футляр с медицинскими иглами и базовыми артефактами.

— Я тоже пойду, — тихо добавила Кристина.

— Хорошо. Идите с нами.

Мы вышли на площадку. Дверь в квартиру напротив была распахнута настежь.

Инспектор жестом пригласил нас войти первыми, сам оставаясь на пороге, будто не решаясь снова переступить его.

От открывшегося зрелища мы замерли.

Да, оказывать помощь было уже поздно. Но самое ужасное – я узнала этого человека.

Это был тот самый официант, который подсыпал порошок в бокалы Саши и Кристины. Он лежал в центре большой пентаграммы, покрытый порезами, а вены на руках и ногах были вскрыты аккуратно, почти хирургически. Все вокруг, каждый сантиметр дешевого линолеума и обшарпанных обоев, было залито кровью, которая уже начинала густеть и темнеть по краям.

Рядом со мной раздался сдавленный, хриплый звук. Кристина стояла, прижав ладонь ко рту. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к трупу. Цвет стремительно уходил с ее лица, сменяясь мертвенной, зеленоватой бледностью. Она закачалась. Я схватила ее за локоть прежде, чем она рухнула.

— Дыши, — резко сказала я. — Не смотри туда.

Она судорожно кивнула, отводя взгляд, но ее плечи продолжали мелко дрожать.

Я отпустила Кристину, дав ей опереться о дверной косяк, и осторожно, стараясь не наступить в кровь и ничего не задеть, подошла к телу.

Я оглядела труп. Зрачки, широкие, не реагирующие на свет фонарика коммуникатора. Цвет кожи — восковый, с синюшным оттенком. Кровь уже не текла из ран, а лишь слегка сочилась — признак полной остановки сердца и прекращения давления.

— Он мертв, — тихо произнесла я, обращаясь к инспекторам, которые все еще стояли на пороге, словно не решаясь войти полностью.

Кристина дрожащим голосом, едва слышно, добавила:

— Я вижу по его ауре, что мы совсем чуть-чуть не успели.

Инспекторы переглянулись. Старший, тот, что с усталым лицом, нахмурился.

— Что вы имеете в виду, гражданка? — спросил он.

— У нее особый диагностический дар, — вмешалась я, не давая Кристине запутаться в объяснениях. — Она видит души людей на тонком, энергетическом уровне. Если она говорит, что человек мертв, и что мы опоздали на минуты — значит, так и есть. Поверьте ее словам.

Инспектор молча кивнул, делая пометку в блокноте. Он, видимо, сталкивался с лекарями-диагностами и знал, что их показаниям, особенно в таких делах, где могли быть замешаны магические ритуалы, стоит доверять. В этот момент в квартиру буквально ворвалось новое лицо.

В дверном проеме, запыхавшийся, возник Глеб. Он был в той же одежде, что и на балу, только смятый фрак теперь висел на нем мешком, рубашка была расстегнута, волосы в беспорядке. Его дикий взгляд метнулся по комнате, ухватился за труп в пентаграмме, за инспекторов, за нас с Кристиной. Он не был шокирован. Он был… потрясен, но не удивлен. Как будто ожидал чего-то подобного, но надеялся, что успеет.