— Пап, — тихо сказала я. — Дай мне попробовать удалить хирургически.

Он замер, не отрывая взгляда от раны. Потом медленно перевёл его на меня. В его глазах бушевала буря: недоверие, страх, профессиональный расчёт и отчаянная необходимость в решении.

— Ты же… ты никогда… — начал он.

— Я знаю, как это делать.

Минута тягучего молчания. Потом он резко кивнул — не потому, что поверил, а потому, что иного выхода не видел.

— Ладно. Только под моим контролем. Поняла?

— Поняла.

Я подошла к тележке, нашла набор обычных хирургических инструментов в стерильной упаковке — в этой клинике они, видимо, пылились на крайний случай. Вскрыла упаковку. Руки не дрожали. Это было знакомо. Это была моя стихия.

Отец быстро навел пациенту обезболивающее заклинание — его ладонь над раной вспыхнула мягким золотым светом. Мышцы ноги расслабились.

— Всё, он ничего не почувствует. Делай.

Я взяла скальпель, сделала аккуратный разрез выше раны, чтобы получить доступ. Пальцами, защищёнными перчатками, нашла край обломка. Он был холодным и мерзко вибрировал. Я обвела его, стараясь не задеть главный сосудисто-нервный пучок, который прекрасно представляла в уме. Каждый мускул был напряжён, но разум был кристально чист.

— Ты… ты точно знаешь, где что находится? — ахнул отец, наблюдая за моими движениями.

— Да, — просто ответила я. — Анатомия Грея. Помнишь, ты дарил мне эту книгу в детстве? Говорил, что это основа основ.

Он смотрел на меня, будто впервые видел. Потом медленно кивнул. Тот подарок был последней попыткой увлечь дочь его миром, и она тогда лишь презрительно фыркнула.

Через несколько минут обломок был свободен. Я взяла его обычными хирургическими щипцами и извлекла. Он выскользнул из раны с противным чавкающим звуком. Фиолетовая аура вокруг него тут же погасла — без контакта с живой тканью заряд рассеялся.

— Готово, — выдохнула я и отложила щипцы в сторону.

В этот момент Глеб застонал и приоткрыл глаза. Его взгляд, мутный от боли и магического забытья, блуждал по потолку, а затем наткнулся на меня. Он увидел меня, и в его взгляде промелькнуло ошеломленное узнавание, смешанное с ужасом. Его губы, запачканные копотью, дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но не смог — новый спазм боли скрутил его, и он застонал, отвернувшись, прежде чем потерять сознание вновь.

Он узнал меня. И его реакция была такой, будто увидел он не Викторию Воронову, жену своего друга, а привидение.

— Теперь рану нужно обработать от остатков некроза и закрыть, — сказал отец, уже возвращаясь в привычную колею, не заметив этого мимолетного контакта взглядов. Он приложил ладони к краям разреза. Под ними мягко засветилась плоть, края раны стали медленно стягиваться. Но процесс шёл туго — магическая «грязь» мешала чистой регенерации. — Слишком много посторонней энергии. Придётся делать в несколько этапов.

— Можно навести заклинание стерильности и наложить швы, — предложила я. — Пока его собственная мана не восстановится и не справится с остатками. А швы потом снимем.

Отец посмотрел на рану, на меня, и снова в его взгляде промелькнуло то же странное чувство — удивление, смешанное с зарождающимся уважением.

— Ты права. Это будет безопаснее. Делай.

Я наложила швы — быстро и аккуратно. Отец молча наблюдал, лишь изредка кивая. Когда я завязала последний узел, он положил поверх ладонь и провёл ею вдоль шва. Свечение было уже не таким ярким, но более целенаправленным — он не пытался заживить, а лишь дезинфицировал и ускорял локальный метаболизм.

— Всё. Отправляем его в палату. Завтра посмотрим, — сказал он, выпрямляясь. Он был бледен от напряжения, но в его глазах горела не усталость, а азарт. Он посмотрел на меня. — Анатомия Грея, говоришь?

Я убрала инструменты и сняла перчатки.

— Да. Хорошая теория иногда лучше, чем практика.

Он не стал расспрашивать дальше. В коридоре его уже звали к следующему пациенту. Но прежде чем выйти из бокса, он положил руку мне на плечо.

— Мы с тобой серьёзно поговорим позже, Вика.

— Хорошо, — согласилась я.

Он кивнул и вышел в коридор, уже отдавая команды медсёстрам.

Я на мгновение задержалась в боксе, глядя на свои руки, а потом на бледное лицо Глеба на каталке. В этом мире, полном магии, я, кажется, тоже могла делать кое-что полезное. И я только что спасла жизнь и ногу человеку, который, согласно сценарию, был монстром. Но его реакция нам меня – это была реакция человека, увидевшего нечто невозможное. Что он мог знать? Что он мог подозревать?

И я последовала за отцом — в гул, крики и свет магических вспышек, туда, где я была на своём месте, оставляя позади пока ещё не убийцу, а просто тяжелораненого коллегу.

Мы вернулись в особняк под утро, когда небо уже светлело. Отец за рулем молчал почти всю дорогу. Я сидела рядом, прислонившись к холодному стеклу, и чувствовала, как каждый мускул ноет от непривычного напряжения.

Прошедшие часы слились в одно сплошное месиво из боли, крови, магических вспышек и монотонного, механического труда. Я ассистировала отцу и другим лекарям, делала перевязки, накладывала швы там, где магия была неэффективна или слишком рискованна, выполняла роль живого инструмента — подавала, удерживала, резала по команде.

Когда последнего тяжелого стабилизировали и отправили в реанимацию, отец, сгорбившись, опустился на стул в ординаторской. Его руки слегка дрожали — следствие магического напряжения. Он просто сидел, уставившись в стену, а я молча поставила перед ним очередной стакан крепкого, почти черного кофе из автомата. Еду и напитки, что привезла я, мы уже закончили в один из перерывов.

— Ты поедешь домой? — спросил Николай хрипло.

— Да. Тебе тоже нужно отдохнуть.

Он промолчал, делая медленный глоток. Потом сказал, глядя в чашку:

— Сегодня… ты была очень полезна. Спасибо.

По дороге в машину он шел впереди, его плечи были напряжены. Я чувствовала, как он разрывается между подозрительностью и чем-то, очень похожим на восхищение. Тем, что было так несовместимо с образом его легкомысленной дочери.

В машине, уже в дороге, он тихо сказал:

— Я вспоминаю сейчас кое-что. Когда мы с твоей матерью поссорились и я жил тут, на съёмной квартире рядом с больницей, ты приезжала ко мне на две недели. Мы каждый вечер гуляли и у нас появился секрет. Помнишь, какой?

Вопрос повис в темноте салона. Он смотрел на дорогу, но все его внимание было приковано ко мне. Я закрыла глаза, быстро просеивая хаотичные, яркие, как открытки, воспоминания детства Виктории. Память Виктории выдала нужный кадр: задний двор старого корпуса, полуразвалившийся сарай, и пара жёлтых, преданных глаз в темноте.

— Собака, — так же тихо ответила я, открывая глаза. — Бездомный рыжий пёс с одним ухом, который жил в развалюхе у старого морга. Мы его всё лето кормили тайком, чтобы вахтерша нас не поругала.

Лицо отца не дрогнуло, но напряжение в его пальцах, сжимавших край руля, немного ослабло.

— И как мы его называли? — спросил он, не отрывая взгляда. — Между собой.

— Мы называли его Сократом. Ты говорил, что у него философская натура.

Отец резко, почти судорожно выдохнул. Его пальцы разжались на руле. Он не сказал больше ни слова, но какое-то невидимое напряжение между нами растворилось. Он получил правильный ответ на вопрос, который могла знать только его дочь.

У особняка Николай остановился, повернулся ко мне. Его лицо в свете уличного фонаря выглядело очень усталым.

— Завтра вечером, — сказал он мягко. — Если у тебя нет других планов, приходи домой. Поужинаем и нормально поговорим.

— Хорошо, — кивнула я. — Приду.

Я втащила свое изможденное тело в дом, прошла мимо безмолвного великолепия холла, поднялась в свои апартаменты и рухнула на кровать, даже не снимая одежды. Сон накрыл меня черной, бездонной волной.

А теперь было утро. Я заставила себя подняться, размяла онемевшую шею, умылась ледяной водой, пытаясь смыть остатки тяжелых снов и липкую усталость.