— Хорошо, — я откинулась на спинку стула. — Тогда у нас есть план. Найти убийцу, остановить ритуал, получить доступ к архиву, понять, что можно сделать с Моравией. И параллельно — не умереть.

— И не дать Александру понять, что мы что-то знаем, — добавил Волконский. — Он не должен догадаться, что мы вышли на него. Пока мы не соберем достаточно доказательств, он должен оставаться в неведении.

— Как мы этого добьемся? — спросил Глеб. — Он не дурак.

— Мы будем делать вид, что расследование идет по ложному следу, как он и хотел, — ответил Волконский. — А вы, — он посмотрел на меня и Глеба, — должны подать заявление на регистрацию брака.

Предложение Волконского застало меня врасплох. Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

— Подать заявление? — переспросила я. — Вы серьезно? Мы же обсуждали, что Август организует доступ к особняку через свою службу.

Волконский выпустил аккуратное колечко дыма, дал ему подняться к потолку и только потом ответил.

— Обсуждали. Это не отменяет того, что нам нужно усыпить бдительность Александра.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял палец.

— Это не настоящий брак, Виктория. Только заявление, не обязательно потом жениться. Зато Александр успокоится и будет думать, что вы откроете архив через месяц, когда сможете пожениться. А на самом деле архив будет открыт через пару дней.

Глеб сидел молча, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Кристина переводила взгляд с него на меня и обратно, и в ее глазах читалось непонимание.

— Я не понимаю, — сказала она тихо. — При чем здесь брак? Как это связано с Александром?

Глеб вздохнул.

— Архив Орловых — это фамильное хранилище в нашем старом доме под Невоградом. Там собраны документы за несколько веков — родословные, брачные записи, всё, что связано с магическими родами империи. Моя семья занималась геральдикой, составлялаа родословные для знатных семей. Весь архив заперт в доме, и дом запечатан магией рода.

Она слушала, не перебивая, и я видела, как её лицо меняется — от непонимания к осознанию.

— По древнему уставу рода, — продолжал Глеб, — Открыть дом может только глава семьи. А главой я стану только после женитьбы. Такое правило — пережиток старых времён, когда род передавался только через создание новой семьи. Пока я не женат, дом для меня закрыт.

Кристина моргнула.

— И поэтому вы с Викторией...

— Мы планировали фиктивную свадьбу, — кивнул Глеб. — Самый быстрый способ попасть внутрь. Расписаться, открыть дом, найти документы, развестись.

Кристина слушала, и на ее лице проступало понимание. Она быстро взглянула на меня, потом снова на Глеба, и в этом взгляде мелькнула легкая ревность. Короткая, почти неуловимая вспышка, которую она тут же погасила, опустив глаза.

Я смотрела на них и думала о том, как быстро они сблизились. Глеб, который ещё месяц назад был для неё чужим человеком, сейчас сидел рядом, защищая, объясняя, заслоняя от мира. И я понимала почему.

Я понимала, почему это произошло. Оба — жертвы чужого контроля, сломленные по-разному.

Глеб был марионеткой. В том мире, откуда он пришёл, им управляли через подчиняющий артефакт, заставляли убивать, и он не помнил этого, только обрывки — чужие лица, кровь на руках, тела у ног. Эта вина разъедала его изнутри, делала жёстким, циничным, готовым на всё ради искупления. Он был сломанным солдатом, который считал себя монстром.

Кристина была инструментом. Её дар внушения, усиленный артефактом Александра, транслировал чужие сценарии, подчинял людей, ломал их судьбы. Она не помнила, как преследовала Анну, как планировала нападения, как едва не убила мою художницу и моего отца. Но она знала, что это делала она — её руками, её даром. И это сводило её с ума.

Они были единственными людьми во всей этой истории, кто мог понять друг друга без слов. Глебу не нужно было объяснять Кристине, каково это — ненавидеть свои руки за то, что они делали помимо воли. Кристине не нужно было бояться, что Глеб осудит её за то, что она «позволила» себя использовать.

Они могли стать друг для друга зеркалом, в котором вместо монстра увидят такую же жертву. И это могло стать путём к прощению себя.

Я вспомнила, как Глеб предупреждал художницу, как рвался к Кристине после взрыва, как привел ее сюда, споря с Августом и заявляя: «Она имеет право знать».

Для Глеба, чья главная травма — неспособность защитить себя и других от кукловода, опека над Кристиной становилась способом вернуть контроль. Он не смог защитить себя в прошлом мире, не смог противостоять артефакту, не смог предотвратить убийства. Но он мог защитить её здесь. И если эта опека перерастёт в нечто большее — это станет логичным финалом его борьбы с собственной беспомощностью.

Я была сильной, язвительной, гиперрациональной. Со мной нужно было спорить, доказывать, проверять границы. Это было увлекательно, но это была война. А Кристина давала ему то, чего я дать не могла — безоговорочное принятие и потребность в его защите. Он получал возможность быть нужным, не доказывая свою правоту в споре. Она получала возможность чувствовать себя в безопасности, зная, что этот человек никогда не будет ей манипулировать, потому что сам ненавидел манипуляции.

Я смотрела на них и чувствовала странное облегчение. Мы с Глебом — это вечный спор, проверка границ, искры. Это увлекательно, но это война. А Кристина давала ему то, в чем он нуждался больше всего — возможность быть сильным и нужным, не доказывая свою правоту в каждом споре.

Их отношения шли по сценарию «исцеление вдвоем». А я — хотела пространство и свободу. И это не делало мой путь неправильным, просто показывало, что для разных травм нужны разные лекарства.

Я краем глаза следила за Августом. При упоминании нашего с Глебом брака у него на скулах снова заиграли желваки.

— Август, — позвала я. — А ты что думаешь?

Он обернулся медленно, нехотя. В его серых глазах я увидела то же, что и вчера, когда он отреагировал на мое предложение выйти замуж.

— Дядя прав. Если вы появитесь в особняке вдвоем, без официального статуса, это вызовет вопросы у любого, кто следит. А если вы придете туда как будущие супруги — это будет выглядеть романтично и глупо. Именно то, что нужно.

— Романтично и глупо, — повторила я. — Хорошо. Пусть он думает, что контролирует ситуацию. А тем временем твои люди вскроют особняк, и мы получим информацию раньше, чем он успеет что-то предпринять. Тогда завтра утром мы едем в ЗАГС.

— Зачем тянуть? — спросил Глеб. — Можно сегодня после обеда.

— Я только что написал своей знакомой некромантке, — сказал Август. — Она согласилась приехать и проконсультировать нас по поводу ритуала, артефактов и всего, что связано с Моравией. Вам лучше быть здесь. Она приедет через час.

— Кто она? — спросила я.

— Ее зовут Елена. Бывший профессор Академии Магических Наук, специалист по некромантии. Конечно, чисто теоретик, но знает о мертвой магии больше, чем кто-либо еще.

Я посмотрела на часы.

— Тогда едем в ЗАГС сейчас, — сказала я, поднимаясь. — Успеем.

Глеб встал следом. Кристина тоже поднялась, но Август жестом остановил ее.

— Ты остаешься здесь. Нам нужно понять, как работает твой дар и как его контролировать.

Она кивнула, не споря.

Мы вышли из дома. На улице моросил мелкий дождь, небо затянуло серой пеленой. Глеб открыл дверь машины, я скользнула на пассажирское сиденье.

— Спасибо, — сказал он, заводя двигатель.

— За что?

— За то, что согласилась. Я знаю, как тебе это тяжело.

Я промолчала. Машина выехала со двора и покатила по мокрым улицам.

— Я понимаю твои чувства, — продолжал он. — Правда понимаю. Но это не то же самое, что с Александром.

— Это просто формальность, я понимаю, — сказала я. — Знаешь, я в прошлой жизни была замужем. И развод был... тяжелым. Потому что пришлось делить квартиру, вещи, собак. Бумажная волокита длилась полгода.