Я посмотрела на его профиль. Он вел машину уверенно, но в уголках губ залегла напряженная складка.

— Ты переживаешь из-за Кристины, — сказала я.

Он дернул плечом.

— Она сейчас в сложном положении. Ей нужна поддержка.

— Ты ей ее даешь.

— Даю, — согласился он. — И, кажется, это помогает. Впрочем, и мне тоже.

— Тебе?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Знаешь, каково это — просыпаться по ночам и не знать, что ты делал несколько часов назад? Думать, что твои руки могли кого-то убивать, а ты даже не помнишь лиц?

Я молчала.

— Она понимает это.

— Это ценно, — сказала я.

— Очень. Я не думал, что такое вообще возможно.

Мы въехали в центр. Здание ЗАГСа показалось из-за поворота — серое, с колоннами, совершенно безликое.

— Ты ей нравишься, — сказала я, когда Глеб парковался. — Я видела, как она на тебя смотрела.

Он заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Ты не ревнуешь?

— Нет, — ответила я честно.

— Ты сильная, Вика. С тобой интересно спорить. Но с тобой трудно.

— Знаю.

— А с ней... легко. Мне этого не хватало.

Я кивнула.

— Тогда не упусти ее. Такое бывает раз в жизни.

Он фыркнул.

— Разберусь сам.

Мы вышли из машины и поднялись по мокрым ступеням. Очереди не было. Мы подошли к окошку, заполнили бланки. Женщина за стеклом смотрела на нас без особого интереса — еще одна пара, еще одно заявление.

— Через две недели роспись, — сказала она, ставя печать. — Придете вдвоем, с паспортами и свидетелями. Оплатите пошлину заранее.

Я взяла квитанцию, сложила пополам, сунула в карман.

Мы вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч пробивалось бледное солнце. Глеб остановился на ступеньках, повернулся ко мне.

— Ты как?

— Нормально, — ответила я. — Поехали обратно. Твоя невеста готова слушать про некромантию.

Женщина, о которой говорил Август, явилась ровно через час. Мы с Глебом как раз успели вернуться и перевести дыхание.

Он была эффектной. Высокая, с длинными платиновыми волосами. Черное платье в пол, глухое, до самого горла, без единого украшения. Губы — яркие, бордовые, единственное цветное пятно на этом бледном, почти прозрачном лице. Ей было около сорока, но возраст читался не в морщинах — их почти не было, — а в глубине глаз, в той спокойной, тяжелой уверенности, которая бывает у людей, многое видевших и многое умеющих.

Август шагнул к ней навстречу, и она улыбнулась.

— Август, — сказала она, протягивая руку. — Давно не виделись. Ты все так же плохо выглядишь.

— Елена, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное. — А ты все так же не умеешь делать комплименты.

— Я умею говорить только правду. Тебе не помешает выспаться.

Они обменялись взглядом — долгим, понимающим, полным какой-то своей, давней истории. Я смотрела на них и чувствовала странный холодок где-то под ложечкой. Глупо, конечно. Она просто старая знакомая. Август имеет полное право на друзей, на прошлое, на женщин, которые смотрят на него с такой ленивой, привычной нежностью.

Елена перевела взгляд на нас.

— Знакомься, — Август сделал жест в нашу сторону. — Виктория, Глеб, Кристина.

— Елена, — представилась она коротко. — Можно Елена Дмитриевна, если хочется официальности, но я предпочитаю без отчеств. Они старят.

Она опустилась в кресло напротив дивана, закинула ногу на ногу. Волконский кашлянул, привлекая внимание.

— Елена, я рад, что ты согласилась приехать. Ситуация сложная.

— Август уже рассказал в общих чертах, — кивнула она. — Но я хочу услышать от вас полную версию.

Глеб коротко обрисовал ситуацию: убийства, ритуал, Александр, подчиняющий артефакт, Моравия. Елена слушала молча, только изредка кивала. Когда он закончил, она откинулась на спинку кресла и посмотрела на нас всех по очереди.

— Я расскажу вам, что такое Моравия на самом деле, — начала она. — Сто лет назад, когда поставили Завесу, на остров сослали всех, у кого обнаружился дар некромантии. Ключевой момент: всех. Не только преступников, не только тех, кто использовал мертвую магию для убийств. Туда попали опасные маги, реальные злодеи, которых стоило изолировать. Туда попали случайные люди с пробудившимся даром, которые никогда никого не убивали. Туда попали дети, у которых дар только начал проявляться. Старики, не представлявшие угрозы.

Она сделала паузу, давая нам осознать.

— Империя не стала разбираться. Просто собрала всех, у кого в роду была хоть капля некромантской крови, и вышвырнула на необитаемый остров в Северном море. Ни суда, ни следствия, ни права на апелляцию.

— Но они же могли быть опасны, — тихо сказала Кристина.

— Могли, — согласилась Елена. — Как и все мы.

Я смотрела на нее и видела, как в ее глазах загорается холодный, сдержанный гнев.

— За сто лет на острове сформировалось общество, — продолжала она. — Оно не монолитно, и это важно. Высший слой — потомки тех самых опасных преступников и магов, которые были лидерами в первые годы. Они выживали в жесточайших условиях: голод, холод, отсутствие инфраструктуры, борьба за власть. Это закалило их, сделало жестокими, прагматичными, безжалостными. Они ненавидят материк и хотят реванша. Для них война — способ отомстить и получить ресурсы.

Глеб слушал, не шевелясь. Кристина вжалась в кресло, бледная.

— Средний слой, — продолжала Елена, — Потомки обычных людей, которые просто родились не с тем даром. Крестьяне, ремесленники, ученые, врачи — некроманты-целители, которые использовали дар во благо. Они построили на острове жизнь с нуля. У них есть дома, семьи, работа. Они не хотят войны. Они хотят, чтобы их оставили в покое. Или, в лучшем случае, чтобы им разрешили вернуться и жить нормально. Для них Моравия — единственная родина. Они не испытывают личной ненависти к империи, но впитали с молоком матери рассказы о несправедливости. Их легко мобилизовать, если пообещать лучшую жизнь.

Она отпила воды из стакана, который Волконский поставил перед ней.

— Теперь о том, почему не все хотят войны. Во-первых, страх. Война — это смерть. Люди, у которых есть что терять, не хотят рисковать. Они помнят, что империя сильнее, что у нее больше ресурсов, что вторжение может закончиться полным уничтожением.

Она загнула палец.

— Во-вторых, усталость. Сто лет изоляции истощили ресурсы острова. Там не хватает еды, лекарств, магических материалов. Люди выживают, а не живут. Они устали бороться.

— И в-третьих, раскол в элите. Даже среди верхушки нет единства.

— Значит, Александр — человек высших, — сказала я. — Он их агент.

— Скорее всего, — кивнула Елена. — Завербован обещаниями власти, бессмертия или чего-то еще. Но если ритуал проведут, и Завеса падет, на материк хлынут все. Империя ответит ударом на удар. Начнется резня, в которой погибнут и те, кто хотел войны, и те, кто её не хотел.

В кабинете повисла тишина. Волконский выпустил очередное кольцо дыма, и оно медленно поплыло к потолку, тая в воздухе.

— Что мы можем сделать? — спросил Глеб.

— Остановить ритуал любой ценой — значит сохранить статус-кво, оставить невинных людей гнить на острове. Позволить ритуалу случиться — значит развязать войну, в которой погибнут тысячи.

Август поднялся, прошелся по комнате.

— Что ты предлагаешь?

— Единственный разумный выход — придумать альтернативу, — ответила Елена. — Не просто заткнуть дыру, а предложить решение. Переговоры, ограниченную амнистию, создание каналов связи, гуманитарную помощь. То, чего империя не делала.

Август подался вперед.

— Ты можешь помочь с этим?

— Могу дать контакты, — кивнула Елена. — У меня есть старые связи. Я много лет изучала их культуру, структуру, иерархию. Знаю, к кому можно обратиться и как это сделать.

Она обвела нас взглядом.

— У вас есть время. Ритуал требует подготовки, жертв, определенных астрономических условий. Следующее подходящее окно — через месяц. Если вы успеете остановить Александра и одновременно наладить контакт с умеренной частью Моравии, у войны будет альтернатива. Если мы предъявим доказательства работы Александра на Моравию имперскому совету, у нас появится политический вес. Нас будут слушать.