Я лежала, уставившись в узор на балдахине, и чувствовала, как апатия затягивает меня, как трясина. Это было опасно. Очень опасно. Я знала это состояние. Видела его у пациентов, потерявших волю к жизни. Если я сейчас позволю себе сдаться, то уже не поднимусь. И тогда сценарий романа исполнится с фатальной неизбежностью: сумасшедший дом, наркотики, смерть в грязи.

Но что могло заставить меня подняться? Тоска по дому не работала — она лишь тянула на дно. Страх смерти? Он был приглушенным, абстрактным. Тогда что?

Я заставила себя думать.

До начала основных событий романа — до того самого ужина, где Александр и Кристина встретятся, — оставалось совсем немного. Если я хочу вырваться из этого брака, а не быть выброшенной из него на улицу обанкротившейся сумасшедшей, мне нужно было действовать.

Если я проваляюсь здесь в депрессии, то проснусь уже в мире, где сюжет набрал необратимые обороты.

Мысль о том, что время работает против меня, наконец прорезала толщу апатии, как скальпель. Нет, я не могу просто ждать. Я должна действовать. Нужно было встретиться с детективом, которого наймёт Самойлов, и дать ему конкретные указания, не раскрывая, откуда у меня информация. Нужно было искать новое жильё — тихое, незаметное, куда можно будет переехать в день икс. И мне нужно работать. Не для денег — деньги у меня теперь были, — а для восстановления профессиональной идентичности.

И, что самое сложное и неприятное, нужно было думать о Глебе.

Именно эта мысль заставила мои мышцы наконец напрячься. Я медленно, преодолевая тяжесть в каждой кости, села на кровати. Потом встала. Сделала несколько шагов к окну, распахнула шторы. Слепящий серый свет хлынул в комнату.

Я приняла душ, на этот раз обжигающе холодный, чтобы прогнать остатки снотворного и саморефлексии. Заставила себя съесть кусок тоста и выпить кофе. Еда казалась безвкусной, но она давала силы.

Затем вернулась к размышлениям о том имени, что затерялось среди любовной чепухи романа – Глеб Орлов.

Была в романе и детективная составляющая, введенная, очевидно, для придания глубины и напряжения.

Череда загадочных, жестоких убийств, которые всколыхнули Невоград. Жертвами становились люди из разных социальных слоев, связанные, казалось, лишь одним — все они незадолго до смерти обращались за медицинской помощью. Расследование зашло в тупик, пока случайно, благодаря своему редкому дару «чистого видения», улики не обнаружила Кристина Соколова. Она же, естественно, в процессе раскрытия преступления сблизилась с Александром, а в финале, публично разоблачив маньяка, получила всеобщее признание и славу.

Преступником оказался Глеб Ростов, лучший друг Александра, военный лекарь, ныне работающий в одной из городских клиник.

В романе его изобразили стереотипным глупым злодеем, психопатом и маньяком, убивавшим, как выяснилось, не ради выгоды или мести, а «ради самого процесса», из скуки и чувства превосходства. Его разоблачение было ярким, но пустым театральным жестом, нужным лишь для того, чтобы возвысить Кристину и дать Александру еще один повод восхититься ее уникальностью.

Сейчас же Глеб был не абстрактным злодеем из книги, а реальным человеком. Он приходил в этот дом, ужинал за одним столом, шутил с Александром. В памяти Виктории он оставался слегка насмешливым, циничным, но в целом приятным в общении человеком. Он бывал у них дома, участвовал в редких совместных ужинах.

И вскоре он начнет убивать. Первое убийство, согласно хронологии романа, должно было произойти еще до знаменитой измены Александра с Кристиной. До того момента, который был мне жизненно необходим как рычаг для развода. Теоретически я могла бы попытаться предотвратить эти смерти. Сообщить в полицию анонимно. Предупредить кого-то.

Но предотвратить первое убийство означало сбить сюжет с его накатанной колеи ещё до ключевого для меня события — измены Александра. Если я вмешаюсь сейчас, если первое убийство не произойдет или маньяка поймают раньше, вся цепочка событий собьется. А главное — не будет того самого вечера, когда их обоих под воздействием посторонних веществ занесет не в ту дверь. Без этого эпизода, без доказательств его измены, мой план с адвокатом Самойловым терял главный козырь. Я оказывалась в ловушке собственного милосердия: спасти незнакомых людей ценой своей свободы, а возможно, и жизни, учитывая, чем закончилась для Виктории эта история в оригинале.

Это осознание оставило во рту горький привкус, более сильный, чем у остывшего кофе. Я отставила чашку, встала и подошла к окну.

Я строила стратегию, исходя из текста дешёвого романа, как будто мир обязан был подчиняться его кривому сюжету. Но мир, как я уже успела убедиться, был сложнее, плотнее, обладал собственной инерцией и массой неучтённых деталей. Например, адвокат Самойлов. Или свекровь, чуть не отправившаяся к праотцам за завтраком.

Магия, возведенная здесь в ранг науки, стала здесь главным инструментом социального расслоения. Дар, данный от рождения, определял не только профессию, но и место в иерархии, доступ к благам, саму возможность полноценной жизни. Бездарные — те, кто не мог ощущать и направлять потоки маны, — были обречены на положение вечных аутсайдеров, обслуживающего персонала для одаренной элиты. Медицина, та самая сфера, где я чувствовала себя как рыба в воде, здесь была пронизана этим неравенством насквозь. Лекарь-манипулятор высшего уровня, способный срастить нервные окончания или остановить внутреннее кровотечение силой мысли и жеста, становился божеством. «Традиционный» хирург, даже виртуозный, считался в лучшем случае умелым ремесленником, а в худшем — архаичным пережитком.

И на этом фоне, поверх этой сложной, живой реальности, был натянут примитивный каркас любовного сюжета.

И прежде чем делать что-то для этого мира, мне нужно было сделать что-то для себя. Для того, чтобы не потерять последние опознавательные знаки собственной личности в этом чужом теле.

Я встала, прошла в будуар к изящному письменному столу из красного дерева, нашла в ящике лист плотной, кремовой бумаги и взяла перьевую ручку, которая оказалась на удивление удобной в руке.

Я вывела заголовок: «Кто я и что я люблю».

Я люблю коньки. Холодный, гладкий лёд под лезвиями, ритмичный скрежет, когда ты набираешь скорость, и это чувство полёта, почти невесомости, когда все проблемы остаются где-то там, за бортиком. Я всегда каталась по воскресеньям на открытом катке возле старого парка, потом пила обжигающий глинтвейн в маленьком киоске, и пальцы от холода едва разгибались, чтобы удержать бумажный стаканчик.

Я люблю вязать. Это медитативное, почти механическое действие, когда ряд за рядом под спицами или крючком рождается что-то тёплое и осязаемое. Я вязала сложные узоры, ирландские кружева, свитера с косами. Половина шкафа в моей старой квартире была завалена мотками пряжи всех цветов. Вязала я обычно под старые детективные сериалы или аудиокниги.

Я люблю читать фантастику и хорошее фэнтези, где мир построен с внутренней логикой, а герои обладают интеллектом и моральными дилеммами. Книги с потрёпанными обложками стояли у меня повсюду — на полках, на тумбочке, в ванной. Я могла цитировать целые абзацы из Стругацких или Сандерсона.

И я любила вести блог. Я писала туда отзывы на книги, на фильмы, иногда срывалась на небольшие эссе о работе, о случаях в больнице, тщательно вымарывая все детали, которые могли бы кого-то идентифицировать. У меня было пара сотен постоянных читателей, с которыми я иногда спорила в комментариях. Это была моя отдушина, мой способ не сойти с ума от ежедневного столкновения со смертью и бумажной волокитой.

Я вывела эти пункты на бумаге чётким, почти каллиграфическим почерком, которым я не владела в своей прошлой жизни.

Когда я закончила, я положила ручку, сложила листок вчетверо и убрала его в потайной карман своей сумки. Это простое действие принесло странное, почти физическое облегчение.

Я напомнила себе, чем прекрасна жизнь.