База Греко находилась в заброшенном судоремонтном заводе у восточного пирса. По данным разведки, там собралось около сорока человек. Балканцы, римские наёмники, остатки людей Корсаро. Три пулемётных гнезда, снайпер на крыше эллинга, патрули по периметру. Серьёзная оборона для серьёзного противника. Но у нас было преимущество внезапности и знание местности.

Первыми ударили снайперы. Их было двое — бывшие военные, служившие ещё с Вадимом. Они сняли часовых на вышках за десять секунд — чисто, без звука, одни лишь приглушённые хлопки. Мы двинулись вперёд. Тишина ночи взорвалась автоматными очередями, когда Дэн со своей группой прорвал ограждение с запада. Крики на сербском, итальянском, русском. Вспышки выстрелов освещали ржавые остовы кораблей.

— Пошли! — скомандовал я, и мы ринулись через главные ворота.

Я бежал первым, не чувствуя страха. Адреналин кипел в крови. Пули свистели мимо, вгрызались в бетон, рикошетили от металла. Я стрелял короткими очередями, и враги падали один за другим. Мои люди не отставали: Серёгин голос ревел в рации, сообщая о занятых позициях, Дэн докладывал о зачистке западного ангара.

Первого я уложил у входа — он выскочил из-за контейнера с автоматом наперевес, но не успел нажать на спуск. Второго и третьего — в главном цеху, где они пытались организовать оборону за перевёрнутыми столами. Четвёртого и пятого — на лестнице, ведущей к офисным помещениям.

Снайпер на крыше успел ранить одного из наших — молодого парня по имени Костя, который только месяц как перешёл из охраны порта в боевую группу. Пуля пробила бронежилет и застряла в плече, парень упал, но остался жив. Я оставил его с медиком и пошёл дальше.

Самый ожесточённый бой разгорелся в доке, где стояли полуразобранные катера. Балканцы держали оборону отчаянно — трое пулемётчиков засели за стальными листами и поливали огнём всё, что двигалось. Мы потеряли двоих, прежде чем Серёга зашёл им в тыл и закидал позицию гранатами. Взрыв, ещё один, крики — и пулемёты замолчали.

Я продвигался вперёд шаг за шагом. В голове звучал голос Софии: «Возвращайся. Поклянись». Я клялся. И я возвращался. К ней. К Марко. К нашей жизни.

Последний бой произошёл в административном здании. Там, на втором этаже, забаррикадировался командир наёмников — здоровенный серб по имени Вук, работавший на Греко последние пять лет. Когда я поднялся по лестнице, перешагивая через тела его людей, он ждал меня в коридоре. Без оружия. Со сломанной рукой, висящей плетью. Его глаза горели ненавистью, но он стоял, не делая попыток атаковать.

— Северов, — произнёс он с акцентом.

— Вук. Конец игры.

— Ты думаешь, что победил?

— Я знаю.

— Греко не остановятся. Вырежешь одного — придёт другой. Ты воюешь с гидрой, а у неё много голов.

— Значит, будем резать, пока не кончатся.

Я выстрелил. Он упал. Война закончилась.

За окнами занимался рассвет. Мы зачистили базу за два часа. Захватили пленных, оружие, документы. Среди бумаг нашли список целей — порт был только первой. Дальше шли офис Руссо, особняк Лучано и наш пентхаус. Если бы мы не ударили первыми, они бы уничтожили нас.

Я стоял над телом Вука, когда в рации раздался голос Дэна:

— Шеф, мы нашли кое-что. Вернее, кое-кого. Ты должен это увидеть.

Я спустился в подвал. Там, в дальней комнате, на стуле сидел человек. Он был избит, но жив. И когда я увидел его лицо, моё сердце пропустило удар.

Марко Греко-старший. Не сын. Отец. Адриано. Собственной персоной.

Старый Дон выглядел жалко. Разбитое лицо, сломанный нос, кровь на рубашке. Но глаза — холодные, расчётливые — смотрели на меня с прежней силой.

— Северов, — прохрипел он. — Я ждал тебя.

— Ты не в Риме, — сказал я. — Ты здесь. Почему?

— Потому что я хотел видеть твоё поражение своими глазами. Но мои люди... они предали меня. Продали твоему отцу.

— Ты хотел видеть моё поражение? — я усмехнулся. — А увидел своё. Ирония.

— Твой отец заплатил им больше, чем я. Вадим Северов, старый лис. Он знал, что я здесь. Знал с самого начала. Он играл со мной, как кошка с мышью. Ты — просто пешка в его игре. Как и я. Как и все мы.

Я слушал его и чувствовал, как внутри закипает ярость. Отец знал. Знал, где Греко, знал о засаде, знал обо всём. И ничего не сказал мне.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что я хочу, чтобы ты знал правду. Твой отец — кукловод. Он дёргал за ниточки, а ты танцевал. И я танцевал. Но теперь... теперь танец окончен.

Он закашлялся, сплюнул кровь.

— Убей меня. Я проиграл. Но знай: твой отец — не тот, кем кажется. Он использовал тебя. Использовал твою жену, твоего сына, всех. Чтобы вернуть власть.

Я смотрел на него, и мир вокруг меня рушился. Отец — кукловод? Он знал о Греко, знал о нападениях, знал о складе, о журналистке, возможно, даже о «Вдове»? Всё это время он был в тени, дёргал за ниточки, а я думал, что сам веду войну?

— Я не убью тебя, — сказал я. — Ты пойдёшь в подвал. К сыну. Будете сидеть вместе. Думать о том, как проиграли.

— Твой отец...

— На счёт моего отца я решу сам.

Я вышел из подвала. Рассвет уже полностью вступил в свои права, окрасив порт в золото и кровь. Мы победили, но внутри меня была пустота.

Война закончилась. Греко пали. Но теперь я знал правду о своём отце. И это знание было страшнее любой войны.

Ярослав.

Я стоял в кабинете Вадима Северова и смотрел на человека, которого называл отцом. Он сидел за своим массивным столом, всё с той же тростью, всё с той же фляжкой в кармане, всё с тем же холодным, оценивающим взглядом. Но теперь я видел его иначе. Не как отца. Не как наставника. Как кукловода.

— Ты знал, — сказал я.

Он не дрогнул.

— Знал.

— Знал, что Греко здесь. Знал, что они планируют нападение. Знал о складе, о журналистке, о «Вдове»?

— О «Вдове» нет. Это был сюрприз. Но всё остальное — да.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что ты был не готов.

— Не готов? — я ударил кулаком по столу. — Я провёл десятки операций! Я победил Корсаро! Я уничтожил его армию! Какого чёрта ты говоришь, что я был не готов?!

— Потому что ты был слаб, — его голос оставался спокойным, и это бесило меня ещё больше. — Ты был ослеплён любовью. Сначала к этой девчонке, потом к сыну. Ты думал, что война — это просто стрельба. Но война — это информация. Это терпение. Это умение ждать и наносить удар в нужный момент. Я учил тебя этому, но ты не слушал. Ты хотел быть героем. А герои умирают молодыми.

— Поэтому ты использовал меня? Как пешку?

— Я не использовал тебя. Я защищал тебя. Если бы я рассказал тебе всё сразу, ты бы бросился в бой очертя голову. И погиб бы. Вместе с женой. Вместе с сыном. Вместе со всей нашей империей. Я не мог этого допустить.

— Ты мог сказать мне правду! Мы могли бы спланировать всё вместе!

— Ты был не готов, — повторил он. — Ты был горяч. Эмоционален. А на войне эмоции — смерть. Посмотри на себя сейчас. Ты готов был убить меня минуту назад. И это доказывает мою правоту.

Я замолчал. Он был прав, чёрт возьми. Я готов был убить его. И это пугало.

— Садись, — сказал он. — Я расскажу тебе всё.

Я сел. Он налил себе виски, сделал глоток.

— Греко вышли на меня полгода назад. Сразу после смерти Корсаро. Они знали, что я стар, что у меня микроинсульт, что я отошёл от дел. Думали, что я слаб. Предложили сделку: я отдаю им порт, а они оставляют мне мою пенсию и мою жизнь. Я отказался. Тогда они начали давить. Сначала — через балканцев. Потом — через прессу. Потом — через твою жену.

— Через Софию?

— Да. Журналистка, Анна Коваль, работала на них. Она копалась в твоём прошлом, искала грязь, чтобы ослабить тебя. Я знал об этом, но не вмешивался. Потому что ты должен был сам разобраться. И ты разобрался.