— Может, в Грецию? — предложила я как-то вечером, лёжа у него на груди. — У отца есть вилла на Санторини. Белые стены, синее море, закаты.

— Звучит скучно, — ответил он, но его глаза смеялись.

— Тебе нужна скука. Ты слишком долго жил на адреналине.

— С тобой мне скука не грозит. Ты — сплошной адреналин.

Я шлёпнула его по плечу. Он засмеялся и притянул меня ближе. Мы лежали в постели, слушая шум волн за окном, и я думала, что впервые в жизни я по-настоящему счастлива. И именно в этот момент я поняла.

Утренняя тошнота. Головокружение. Странная чувствительность к запахам — его одеколон, который я обожала, вдруг стал невыносимым. Сначала я списывала это на усталость. Потом — на последствия пережитого стресса. Но когда задержка продлилась уже вторую неделю, я купила тест. Три теста. Все показали одно и то же.

Я сидела на краю ванны, держа в руках пластиковую палочку с двумя полосками, и не могла дышать. Внутри меня рос ребёнок. Наш ребёнок. Мой и Ярослава. Я не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Панику? Всё сразу.

Я ждала его весь день. Он уехал в порт — обычные дела, подписание контрактов. Когда он вернулся, я сидела в гостиной, сжимая в руках тест. Он вошёл, скинул пиджак, подошёл ко мне. Увидел моё лицо и сразу напрягся.

— Что случилось?

— Ничего плохого. Просто... сядь.

Он сел. Я протянула ему тест. Он взял его, посмотрел на две полоски, и его лицо изменилось. Сначала — непонимание. Потом — осознание. Потом — что-то, что я никогда не видела в его глазах раньше. Благоговение. И страх.

— Это... ты беременна?

— Да.

— Ты уверена?

— Три теста. Все положительные.

Он замолчал. Смотрел на тест, потом на меня, потом снова на тест. Я видела, как двигаются желваки на его скулах, как пульсирует вена на шее. Он пытался осмыслить.

— Ярослав? — тихо позвала я.

И тогда он сделал то, чего я не ожидала. Он встал, подошёл ко мне, опустился на колени и прижался головой к моему животу. Его руки обняли мои бёдра, его плечи дрогнули. Ярослав Северов, Ярый, зверь, убийца, человек, который не боялся ничего, стоял на коленях передо мной и молча плакал. Я гладила его волосы, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слёзы.

— Ты рад? — прошептала я.

— Я не знаю, рад ли я, — его голос был глухим. — Я... я не умею быть отцом. Мой отец... ты знаешь, каким он был. А вдруг я буду таким же? Вдруг я сломаю его? Или её?

— Ты не сломаешь. Ты не твой отец. Ты — это ты. И ты будешь самым лучшим отцом. Потому что ты знаешь, чего нельзя делать.

Он поднял голову. Его глаза были красными, но сухими. Мужчина не плачет долго.

— Я обещаю, — сказал он. — Обещаю, что этот ребёнок будет расти в мире. Что он никогда не увидит того, что видел я. Что он никогда не возьмёт в руки оружие, если сам этого не захочет.

— Это всё, о чём я прошу.

Он встал, взял моё лицо в ладони и поцеловал. Так нежно, что у меня сжалось сердце.

— Я люблю тебя, София Северова. И я люблю этого ребёнка. Даже если пока не понимаю, как это — быть отцом.

— Мы научимся. Вместе.

В ту ночь мы занимались любовью иначе. Он был осторожен. Слишком осторожен. Его пальцы касались моего живота с благоговением, как будто там уже был видимый холмик. Он вошёл в меня медленно, глядя в глаза, и каждое его движение было пропитано нежностью, а не голодом.

— Ты теперь хрупкая, — прошептал он.

— Я не хрупкая. Я вынашиваю твоего ребёнка. Это делает меня сильнее.

Он рассмеялся и поцеловал меня. Его бёдра двигались размеренно, глубоко, но без прежней ярости. Я чувствовала, как он сдерживается, и это заводило меня ещё больше. Я хотела, чтобы он отпустил контроль, но понимала: сейчас ему это нужно. Ему нужно было чувствовать, что он может быть нежным. Что он может любить, а не только завоёвывать.

— Я люблю тебя, — прошептал он, когда мы кончили одновременно. — Больше, чем вчера. Меньше, чем завтра.

— Это уже моя фраза.

— Знаю. Я украл.

Я засмеялась и прижалась к нему. Мы лежали в темноте, и я думала о том, как изменилась наша жизнь. От ненависти — к любви. От войны — к миру. От одиночества — к семье. Я носила под сердцем его ребёнка. И это было самым большим чудом в моей жизни.

Месяцы пролетели незаметно. Я расцветала. Живот рос, и Ярослав каждую неделю фотографировал меня — он говорил, что хочет запомнить каждую стадию. Он читал книги о беременности, купил кресло-качалку в детскую, которую мы обустроили в комнате рядом с нашей спальней, и сам покрасил стены в нежно-голубой. Он говорил с моим животом, когда думал, что я не слышу. Рассказывал сыну о порте, о море, о том, как они будут вместе ходить на рыбалку.

— Почему ты думаешь, что это сын? — спросила я однажды.

— Знаю. Чувствую.

— А если дочь?

— Тогда я убью любого, кто на неё посмотрит.

— Ты не можешь убить всех.

— Смогу. Я Ярый.

Я смеялась, но знала: он говорит серьёзно. Мой муж. Мой защитник. Мой будущий отец моего ребёнка.

Роды начались ночью. Схватки были резкими, внезапными, и я разбудила его криком. Он вскочил мгновенно, как будто и не спал. Схватил сумку, которую мы собрали заранее, и через пятнадцать минут мы уже были в больнице. Врачи, медсёстры, суета — всё слилось в один бесконечный поток. Я кричала, ругалась на итальянском, проклинала тот день, когда согласилась забеременеть. Ярослав держал меня за руку, и я видела, как ему страшно. Ему, который не боялся ни пуль, ни ножей, ни смерти, было страшно в этой больничной палате.

— Я здесь, — повторял он. — Я здесь. Я рядом.

А потом раздался крик. Не мой. Нашего сына.

Врач положил мне на грудь маленький, сморщенный, орущий комочек. Я посмотрела на него и забыла обо всём. О боли, о страхе, о долгих часах мучений. Он был прекрасен. Наш сын. Маленький, с тёмными волосиками и серыми глазами — отцовскими глазами.

— Марко, — прошептала я. — Мы назовём его Марко. В честь моего любимого охранника.

Ярослав наклонился, посмотрел на сына. Его лицо было мокрым от слёз.

— Здравствуй, Марко, — сказал он тихо. — Я твой папа. И я обещаю: ты никогда не узнаешь того, что знал я. Ты будешь счастлив.

Я прижалась к нему. Мы стояли втроём — мама, папа и наш сын. И в этот момент я поняла: вот оно. Счастье. Настоящее. То, ради чего стоило жить, бороться, умирать и воскресать.

Нас выписали через три дня. Дома нас ждала детская с голубыми стенами, кресло-качалка и гора подгузников. Первая ночь была тяжёлой. Марко плакал, мы не спали, Ярослав ходил по комнате кругами, укачивая сына на руках. Я смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от любви.

Через несколько недель мы впервые вышли в свет как семья. Благотворительный приём в «Гранд-отеле» — тот самый, где когда-то меня пытались похитить. Теперь всё было иначе. Ярослав держал меня под руку, а Марко спал в переноске, которую нёс Дэн. Да, Дэн стал крёстным отцом. Мы решили это вместе.

Вечером, когда гости разошлись, мы остались вдвоём на террасе. Марко спал в своей кроватке, радионяня стояла рядом с нашим столиком. Ярослав держал меня за руку, глядя на звёзды.

— Помнишь наш первый танец? — спросила я.

— Конечно. Ты сказала, что я хам и наглец.

— Ты им и был.

— А сейчас?

— Сейчас ты — муж. Отец. Защитник. И по-прежнему хам. Но я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, принцесса.

Он поцеловал меня под звёздами. И я знала, что впереди у нас — целая жизнь.

Ярослав.

Я думал, что самое страшное в моей жизни — это пуля, летящая в голову. Или нож, который ты не успеваешь заметить. Или момент перед штурмом, когда тишина становится оглушительной, а сердце бьётся где-то в горле. Я ошибался. Самое страшное в моей жизни — это когда мой сын плачет, а я не знаю почему.

Марко было три месяца. Три месяца без сна, без отдыха, без привычной жизни. Три месяца, за которые я научился менять подгузники с закрытыми глазами, готовить смесь одной рукой и отличать «голодный» плач от «мокрого» плача и от плача «просто хочу на ручки». Я, Ярослав Северов, который командовал армией, управлял портами и убивал врагов голыми руками, теперь беспомощно стоял над кроваткой в три часа ночи и шептал: «Ну пожалуйста, маленький, ну что ты хочешь?» А он орал. И я орать не мог. Я мог только качать, носить, петь какую-то дурацкую колыбельную, которую София выучила в Италии.