Особняк Руссо встретил меня запахом детства. Кипарисы, розы, мраморная нимфа в фонтане — всё было таким же, как десять, пятнадцать, двадцать лет назад. Только теперь я стояла на пороге не как принцесса в золотой клетке, а как жена, мать, женщина, которая знает цену жизни и смерти.

Марко спал в моей старой детской. Я сама уложила его в кроватку, которую когда-то отец заказал для меня у флорентийского мастера. Ручная роспись, ангелочки на спинке, балдахин из белого шёлка. Я помнила, как лежала в этой кроватке и мечтала о свободе. Теперь мой сын спал в ней, а свобода всё ещё была под вопросом.

Завтра Ярослав уходил в бой. Последний бой, как он сказал. Я слышала это слово десятки раз. «Последний». Но войны никогда не заканчивались. Они просто меняли лица. Корсаро, «Белая вдова», теперь Греко. Завтра будет кто-то ещё? Я не знала. Но я знала точно: завтра мой муж снова рискнёт жизнью. И я ничего не могу сделать.

Я вышла в сад. Ночь была тёплой, звёздной. Пахло розами и морем. Где-то вдалеке шумел прибой. Я села на мраморную скамью у фонтана и закурила. Да, я снова начала курить. Стыдно, но война располагает к вредным привычкам.

За спиной скрипнула дверь. Я обернулась. Мама. Она вышла в сад в шёлковом халате, с распущенными волосами. Редкое зрелище — обычно она всегда была идеально уложена, затянута в корсет светских приличий. А сейчас — просто женщина. Уставшая, немолодая, но всё ещё красивая.

— Не спится? — спросила она, садясь рядом.

— Нет. Думаю.

— О нём?

— О нём. О Марко. О том, что будет завтра.

Мама помолчала. Потом взяла мою сигарету, затянулась и выпустила дым. Я удивлённо посмотрела на неё.

— Ты куришь?

— Уже тридцать лет. Просто никто не знает. Твой отец думает, что я святая.

Я невольно рассмеялась. Чуть не поперхнулась дымом. Мама — тайная курильщица? Это было лучшее открытие за последние месяцы.

— Почему ты не говорила?

— Потому что жена Дона должна быть идеальной. Без слабостей. Без пороков. Твоя бабка учила меня: «Мужчина может всё. Женщина — ничего». Я жила по этим правилам сорок лет. И знаешь что? Это не сделало меня счастливой.

— Почему ты не ушла? — спросила я тихо. — Как мать Ярослава? Она ушла, когда он был маленьким.

— Потому что я трусиха, — мама горько усмехнулась. — Мать Ярослава была смелой. А я — нет. Я боялась остаться одна. Боялась, что не справлюсь. Боялась, что твой отец не отдаст тебя. И я осталась. Смирилась. Научилась не чувствовать.

— Это ужасно.

— Да. Но ты — другая. Ты не смирилась. Ты боролась. Ты нашла любовь там, где, казалось бы, её не могло быть. Я горжусь тобой, София. Ты стала той женщиной, которой я всегда хотела быть, но не смогла.

Я взяла её за руку. Впервые за много лет. Её пальцы были холодными, но она сжала мои в ответ. Мы сидели у фонтана, две женщины рода Руссо, и курили одну сигарету на двоих.

— Ты боишься завтрашнего дня? — спросила мама.

— Очень.

— Это нормально. Страх — не слабость. Страх — это инстинкт. Слабость — это когда ты позволяешь страху управлять тобой. А ты не позволяешь.

— Я просто жду. Это всё, что я могу.

— Иногда ждать — самое трудное. Труднее, чем сражаться. Твой муж дерётся. А ты — ждёшь. И это требует не меньше сил.

Я прижалась к ней. Она обняла меня, и это было так неожиданно, так тепло, что слёзы навернулись на глаза.

— Спасибо, мама.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что ты есть. За то, что прожила эту жизнь и не сломалась. Ты сильнее, чем думаешь.

— Ты тоже.

Мы сидели так до рассвета. Говорили о прошлом, о будущем, о Марко, о Ярославе, об отце. О том, как странно устроена жизнь: враги становятся мужьями, матери становятся подругами, страхи превращаются в силу. Когда первые лучи солнца позолотили кипарисы, я встала.

— Мне пора. Марко скоро проснётся.

— Иди. Я посижу ещё.

Я пошла в дом, но у двери обернулась.

— Мам, ты была хорошей матерью. Просто я этого не понимала.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Иди уже. А то я расплачусь, а это не по-руссовски.

Я рассмеялась, поднялась в детскую, взяла Марко на руки. Он открыл глаза, улыбнулся беззубой улыбкой и сказал: «Па-па». Будто знал, о ком я думаю.

Весь день прошёл в ожидании. Я не могла есть, не могла читать, не могла ни на чём сосредоточиться. Марко чувствовал моё напряжение и капризничал. Я качала его, пела, носила на руках, но мысли были далеко. Там, в порту, где готовился бой. Где мой муж проверял оружие и смотрел на карту. Где Дэн отдавал последние приказы. Где всё должно было решиться.

К вечеру я не выдержала. Передала Марко маме, оделась в простое чёрное платье без украшений, взяла машину и поехала в порт. Охрана у ворот узнала меня и пропустила без вопросов. Я поднялась в штаб, где на первом этаже, в комнате отдыха с видом на доки, сидел Ярослав. Он склонился над столом, разбирая какую-то схему, но когда я вошла, поднял голову, и его глаза расширились от удивления.

— София? Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в особняке.

— Я не могла там сидеть. Я должна была увидеть тебя. Перед...

Я не договорила. Он понял.

— Ты сумасшедшая. Если Греко узнают, что ты здесь...

— Они не узнают. А если узнают — я готова. Я — Руссо. Я — Северова. Я не прячусь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл, взял за плечи.

— Ты невозможная женщина.

— Я слышала это раньше.

— Потому что это правда.

— Тогда не трать время на слова.

Он поцеловал меня. Я ответила — голодно, отчаянно, как будто это был последний поцелуй. Война могла начаться в любую минуту. Смерть стояла за дверью. Но здесь и сейчас были только мы.

— Я хочу тебя, — прошептал он.

— Тогда возьми меня. Здесь. Сейчас.

Он подхватил меня и посадил на стол. Бумаги слетели на пол. Я обвила его талию ногами, расстегнула ремень, стянула брюки. Он сорвал с меня трусики, даже не разрывая — просто сдёрнул вниз, и я услышала, как трещит кружево. Его член был горячим, твёрдым, и когда он вошёл в меня, я вскрикнула от неожиданной глубины.

— Тише, — прошептал он, хотя сам дышал тяжело, сбивчиво. — Весь штаб услышит.

— Пусть слышат. Пусть знают, что я твоя.

Он начал двигаться. Быстро, жёстко, с той же яростью, с какой завтра пойдёт в бой. Его пальцы сжимали мои бёдра, наверняка оставляя синяки. Мне было плевать. Каждый толчок отдавался во всём теле, выбивая из меня воздух, страх, сомнения. Оставалась только страсть. Только он. Только мы.

— Ты вернёшься, — прошептала я, глядя ему в глаза.

— Вернусь.

— Поклянись.

— Клянусь жизнью. Клянусь тобой. Клянусь Марко. Я вернусь.

Он кончил с моим именем на губах. Я — с его. Мы замерли, прижавшись друг к другу. За окном, в порту, гудели краны и мигали предупредительные огни. Война ещё не началась, но мы уже победили.

— Теперь иди, — сказала я, поправляя платье. — И возвращайся скорее.

— Я люблю тебя, София.

— Я знаю. И я тебя. Иди.

Он поцеловал меня в последний раз и вышел. А я осталась стоять посреди кабинета, прижимая к груди сломанные кружева, и молилась. Первый раз в жизни — молилась. За него. За нас. За будущее.

Ярослав.

Ночь перед боем я провёл в штабе. Не спал — просто сидел в кресле, глядя на карту порта, и прокручивал в голове каждый шаг. София уехала обратно в особняк Руссо два часа назад. Её запах всё ещё держался в воздухе — вишня и что-то тёплое. Я приказал Дэну усилить охрану особняка. Если что-то пойдёт не так, они должны быть готовы эвакуировать её и Марко. Но я знал, что всё пойдёт так.

В три часа ночи мы выдвинулись. Четыре группы, тридцать два человека. Лучшие из лучших. Дэн взял западный фланг, Серёга — восточный. Близнецы остались в резерве, готовые прийти на помощь. Я вёл центральную группу — мы шли прямо в пасть зверю.