Мне было одиннадцать, когда я впервые увидел это. Мы сидели в нашем старом доме, ещё не в особняке, а в той бетонной коробке у порта. Отец разговаривал с каким-то мужиком, который задолжал деньги. Мужик плакал, клялся, что всё отдаст, что дети, жена, ипотека. Отец слушал, кивал, а потом сказал: «У тебя неделя». Мужик ушёл на ватных ногах. Я спросил отца, что будет через неделю. Он ответил: «Ничего. Он уже наказан. Страх — лучшее оружие, Ярослав. Запомни».

Я запомнил.

Мне было тринадцать, когда я понял, что наш дом — это не дом, а база. Место, где ночуют, едят и планируют операции. Мать ушла, когда мне было восемь. Не выдержала. Собрала чемодан, поцеловала меня в лоб и сказала: «Прости, я не могу здесь дышать». Я не понял тогда. Я злился. Орал, швырял игрушки, бил стёкла. Отец ничего не сказал. Просто пришёл вечером, сел рядом и сказал: «Бабы уходят, Ярослав. Это их природа. Привыкай».

Я привык.

Мне было четырнадцать, когда я впервые подрался насмерть. Не с пацанами из школы — там я был королём, меня боялись. С мужиком вдвое старше, который решил, что может воровать с нашего склада. Отец привёз меня туда и сказал: «Покажи, на что ты способен». Я показал. Мужик остался без зубов, без рёбер и без желания воровать. Отец кивнул: «Неплохо. Но в следующий раз бей в печень. Быстрее ломаются».

В следующий раз я так и сделал.

Мне было семнадцать, когда я убил впервые. Не случайно, не в драке. Осознанно. Человек, который угрожал нашей семье. Отец дал мне пистолет и сказал: «Пора становиться мужчиной». Я выстрелил. Раз. Второй. Третий. Руки не дрожали. Мне даже понравилось — это чувство власти, когда чья-то жизнь обрывается от твоего движения. Отец посмотрел на меня иначе в тот вечер. Не как на сына. Как на преемника.

Сейчас мне двадцать три. Я не просто сын своего отца. Я его главное оружие.

Стоя в своём пентхаусе у окна, я смотрел на город. Серый, грязный, пропахший соляркой и деньгами. Наш город. Северовы пришли сюда десять лет назад и взяли всё, что плохо лежало. Порты — наши. Транспорт — наш. Половина контрабанды — наша. Итальяшки во главе с Руссо сидели на финансах и казино, брезговали марать руки. А мы марали. И нам это нравилось.

Отец вызвал меня час назад. Сказал, есть разговор. Важная новость.

Я знал этот тон. Он не предвещал ничего приятного. Обычно после таких разговоров я кого-то убивал, куда-то ехал или что-то решал. Но сегодня всё было иначе.

— Женишься, — сказал отец, когда я вошёл в его кабинет.

Я замер у двери. Думал, ослышался.

— Чего?

Вадим Тяжелый сидел за своим столом — массивным, стальным, как и всё в этом доме. Никакого антиквариата, никаких фресок. Только бетон, кожа и холодный свет. Отец был грузным, с перебитым носом и руками, которыми можно гнуть арматуру. Он прошёл 90-е с кастетом в кармане. Его уважали не за ум, хотя он был умён. Его уважали за то, что он никогда не угрожал дважды.

— Женишься, — повторил он, наливая себе водки. — На дочери Руссо.

Я рассмеялся. Коротко, зло.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу, Ярослав. Ты знаешь.

— На хрена нам это? Мы и так держим порты. Итальяшки нам не конкуренты.

Отец выпил. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Корсаро поднимает голову. Албанцы хотят откусить кусок. Без союза с Руссо мы потеряем порты за год. С союзом — сожрём всех. Ты женишься на Софии Руссо, скрепишь договор. Это бизнес.

— Бизнес? — я подошёл к столу, опёрся кулаками о стальную столешницу. — Ты продаёшь меня, как товар?

— А ты думал, ты особенный? — отец усмехнулся. — Мы все товар в этой игре. Просто ты дорогой товар. Радуйся.

Я сжал челюсть. Хотелось разнести что-нибудь. Стол, стену, отцовскую башку. Но я сдержался. Дисциплина — это то, чему он меня учил с детства. Дисциплина и контроль. Без них ты зверь. Со зверями — тоже полезно, но звери долго не живут.

— Я её даже не видел, — сказал я сквозь зубы.

— Увидишь. Через два часа. Помолвка в отеле «Нейтрал». Она молодая, красивая. Говорят, дерзкая. Тебе понравится.

— А если не понравится?

— А кого это волнует? — отец снова налил. — Трахать можешь кого хочешь, мне плевать. Хоть весь свой гарем оставь. Но официально ты будешь мужем Софии Руссо. И сделаешь так, чтобы этот брак работал на нас.

Я выпрямился. Смотрел в стену. Бетон, серый, холодный. Как моя жизнь.

— Свободен, — сказал отец. — Надень что-нибудь приличное. Пиджак хотя бы. Не позорь меня перед итальяшками.

Я вышел из кабинета и спустился к себе. Пентхаус занимал весь верхний этаж бывшего заводского здания. Мы перестроили его три года назад — теперь это была крепость с панорамными окнами и видом на порт. Мне здесь нравилось. Минимализм, холод, простор. Ничего лишнего.

Я встал под душ. Горячая вода лупила по плечам, по татуировкам. Купола на ключицах — набил назло отцу, потому что он сказал «не позорься». Медведь на груди — символ силы. Славянская вязь по рукавам — память о корнях. Каждая татуировка имела историю. И каждая история была про кровь.

Я думал о предстоящей помолвке. София Руссо. Дочь Лучано. Принцесса. Наверняка избалованная кукла, которая думает, что мир вертится вокруг неё. Будет смотреть на меня свысока, морщить нос, делать вид, что я грязь под её ногтями. А мне придётся терпеть.

Или не придётся.

Я усмехнулся своим мыслям. Если она думает, что я буду играть роль послушного жениха, её ждёт сюрприз.

Я выключил воду, вытерся, оделся. Чёрная рубашка, чёрные брюки, никакого пиджака — пошёл он, отец. Татуировки видны, и пусть. Пусть итальяшки знают, с кем имеют дело. Пусть невеста знает.

Я глянул на себя в зеркало. Высокий, массивный. Шрам через бровь — память о ножевом бое два года назад. Челюсть, сломанная в юности и неправильно сросшаяся. Глаза серые, холодные, как февраль. Я нравился женщинам. Они говорили, от меня веет опасностью. Я не спорил.

Зазвонил телефон. Бригадир докладывал: груз через порт задерживают, таможня взбесилась. Я коротко ответил: «Решу после помолвки». Отключился.

Перед выходом я задержался у стола. В ящике лежал старый снимок — единственное фото, которое я храню. Мать. Молодая, красивая, улыбается. Я не помнил этой улыбки. Помнил только ту, прощальную, когда она уходила.

«Бабы уходят, Ярослав. Это их природа».

Да, отец. Я знаю.

Я захлопнул ящик и вышел.

Отель «Нейтрал» встретил меня шумом и светом. Три этажа нейтральной территории. Здесь нельзя стрелять, нельзя резать, нельзя выяснять отношения. Только пить, трахаться и делать вид, что ты уважаешь врагов.

Я поднялся в банкетный зал. Гости уже собрались: русские с одной стороны, итальянцы с другой. Как два стада хищников, которые временно заключили перемирие и теперь не знают, как себя вести. Я заметил отца — он стоял с Лучано Руссо, оба с бокалами, оба с фальшивыми улыбками. Два старых монстра, которые делят мир за счёт своих детей.

Я встал у колонны, скрестил руки на груди. Ждал. Мне было плевать на эту помолвку. Я хотел только одного — чтобы всё поскорее закончилось.

Заиграла музыка. Двери распахнулись.

Я обернулся.

Сначала я увидел Лучано — сухого, в костюме-тройке, с надменным лицом. Потом — её.

Красное шёлковое платье. Тёмные волосы до лопаток. Карие глаза с золотыми искрами. Дерзкий подбородок, вздёрнутый вверх. Шаг — уверенный, хищный, на высоких каблуках.

Мир замер.

Я узнал её.

Та самая. Незнакомка из этого же отеля, три месяца назад. Красное платье, острый язык, тело, которое я помнил руками до сих пор. Девчонка, которая трахалась со мной до рассвета, а потом сбежала, пока я спал. Девчонка, которую я искал три месяца. Которую не мог забыть. Которая снилась мне в самых грязных и самых честных снах.

София Руссо.

Моя невеста.

Вот это поворот.

Она тоже меня увидела. Я заметил, как дрогнули её идеально очерченные губы. Как расширились зрачки. Как она чуть не споткнулась на ровном месте. Лучано подхватил её, что-то спросил. Она ответила, не глядя на него. Смотрела только на меня.