— Он здесь, — сказал я, разглядывая фотографию на столе. — В городе. Прячется где-то.

— Мы найдём его, — ответил Дэн. — У меня есть люди, которые видели его в портовом районе. Сейчас проверяем адреса.

— Найди. Быстро. Пока он не нанёс новый удар.

Дэн кивнул и вышел. Я остался в кабинете один. За окном шумел порт, а я думал о том, как странно устроена жизнь. Мой отец когда-то воевал с такими же Греко — старыми итальянскими кланами, которые считали, что власть даётся по наследству. Он побеждал их железной рукой, без компромиссов, без пощады. А теперь я, его сын, сижу в том же кресле и смотрю на фотографию врага, который моложе меня на пять лет.

Вадим появился в офисе через час. Без предупреждения, как всегда. Он вошёл, опираясь на трость — новая привычка, которую он приобрёл после микроинсульта, случившегося тихо и незаметно для всех, кроме семьи. Я не вставал.

— Слышал, вы нашли предателя, — сказал он, садясь в кресло напротив.

— Да. И знаем, где Марко Греко. Почти.

— Почти — это не точно.

— Будет точно. Дэн работает.

Вадим кивнул. Достал из кармана фляжку, сделал глоток, поморщился. Я смотрел на него и думал: сколько ему осталось? Год? Два? Он никогда не говорил о здоровье. Но я видел, как он слабеет.

— Ты хорошо держишься, — сказал он. — Лучше, чем я в твои годы.

— Ты в мои годы уже контролировал весь восточный порт.

— Контролировать — не значит быть счастливым. Ты счастлив?

Я замолчал. Вопрос застал врасплох. Отец никогда не спрашивал о таком. Никогда.

— Да, — ответил я честно. — Несмотря ни на что. У меня есть София. Марко. Дом. Я счастлив.

— Вот это — главное, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — Я не смог. У меня была жена, сын, империя. А счастья не было. Я думал, что сила — это всё. Что если ты силён, тебя будут уважать и бояться. А любовь... я думал, что любовь — для слабаков. И потерял твою мать. И тебя потерял. Ты вырос без меня. Даже когда я был рядом, меня не было. Ты понимаешь?

Я молчал. Он продолжал:

— Я не умел быть отцом. Меня не научили. Мой отец бил меня. Его отец — его. Это как эстафета насилия, которая передаётся из поколения в поколение. Но ты... ты сломал эту цепь. Я смотрю, как ты держишь Марко, как ты поёшь ему колыбельные, как ты меняешь подгузники, и я понимаю: ты — лучше меня. Ты — тот, кем я должен был стать.

— Пап...

— Не перебивай. Я редко говорю. Дай сказать. Ты научился любить. Несмотря на всё. Несмотря на меня. И я горжусь тобой. Не твоими победами. Не портом. Не деньгами. А тем, что ты — хороший отец. И хороший муж. Это сложнее, чем убивать. И ты справляешься.

У меня перехватило горло. Я не знал, что ответить. Просто сидел и смотрел на старика, который впервые в жизни говорил со мной как с сыном.

— Спасибо, — выдавил я.

— Не за что. Я просто сказал правду. Возможно, впервые.

Он встал, опираясь на трость.

— Греко не остановятся. Они будут давить, пока не получат порт или пока не умрут. Третьего не дано. Ты должен быть готов ко всему.

— Я готов.

— Знаю. И ещё: твоя жена — сокровище. Береги её. Она умнее нас обоих вместе взятых.

— Я знаю.

— Тогда не теряй времени. Иди и закончи эту войну.

Он вышел, не прощаясь. Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как что-то внутри меня изменилось. Я больше не злился на него. Я понял, что он такой, какой есть, и что он сделал всё, что мог. Пусть этого было недостаточно, но теперь, когда у меня был свой сын, я начал понимать: быть отцом — это самое трудное в мире. Труднее, чем убивать. Труднее, чем управлять империей. И я поклялся себе, что Марко никогда не узнает того, что знал я.

Вечером я вернулся домой. София была в гостиной, играла с Марко на ковре. Я сел рядом, взял сына на руки.

— Ты выглядишь странно, — сказала она. — Что-то случилось?

— Отец приходил.

— Вадим? Что он хотел?

— Просто поговорить. Сказал, что гордится мной.

Она расширила глаза.

— Он? Гордится?

— Да. Сам в шоке.

— Это прогресс.

— Похоже на то.

— И что ты чувствуешь?

Я помолчал.

— Облегчение. Странное. Как будто я ждал этого всю жизнь. И наконец дождался.

— Он умирает? — спросила она тихо.

— Не знаю. Он не говорит. Но... да, возможно. Он слабеет. И он хотел сказать это, пока не поздно.

— Ты простил его?

— Не знаю, — ответил я, глядя на Марко, который сжимал мой палец всей своей крошечной силой. — Но я больше не злюсь. Этого, наверное, достаточно.

Она поцеловала меня в плечо. Мы сидели на ковре как самая обычная семья, и я чувствовал, как внутри что-то заживает. Старая рана, которая кровоточила десятилетиями. Она ещё не затянулась полностью, но уже не болела так, как раньше. И это было начало.

— Завтра Дэн найдёт Марко Греко, — сказал я. — Я возьму его. И тогда война закончится.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она прижалась ко мне. Я обнял её и сына. Мы сидели на ковре в гостиной, под светом лампы, и были вместе. А это — главное. Всё остальное — просто детали.

София.

Мы нашли его.

Марко Греко-младший прятался на заброшенной вилле в предгорьях, в двух часах езды от города. Дэн выследил его по цепочке звонков — один из людей Греко использовал незащищённую линию, и Лёва перехватил сигнал. Теперь всё было готово. Сегодня ночью Ярослав уходил снова. Я сидела на кровати и смотрела, как он собирается. Бронежилет, пистолет, запасная обойма. Его движения были точными, выверенными — он делал это тысячу раз. И каждый раз у меня внутри всё сжималось от страха.

— Не смотри на меня так, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как?

— Как будто я уже мёртв.

— Я не думаю, что ты умрёшь. Я просто боюсь. Это разные вещи.

— Бояться нечего. Это рядовая операция. Захватить одного человека. Дэн будет со мной. Всё пройдёт гладко.

— Ты всегда так говоришь.

Он повернулся, подошёл ко мне, взял за плечи. Его ладони были тёплыми и сухими.

— Посмотри на меня. Я — Ярый. Я не умираю. Я возвращаюсь. Всегда. К тебе. К Марко. Поняла?

— Поняла.

— Тогда улыбнись.

Я попыталась. Вышло жалко. Он усмехнулся, поцеловал меня в лоб и пошёл к двери.

— Я вернусь к рассвету. Жди.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Ночь тянулась бесконечно. Я не спала. Сидела в гостиной с бокалом вина, смотрела на огни порта. Марко спал в своей кроватке. В доме было тихо, только часы на стене отсчитывали минуты. Я думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то я была просто дочерью Дона, принцессой в золотой клетке. Потом я встретила его — грубого, наглого, татуированного зверя. И моя жизнь перевернулась. Теперь я не могла представить себя без него. Без этой постоянной войны, без этого страха, без этой любви, которая сжигала всё внутри.

Где-то в три часа ночи зазвонил телефон. Я схватила трубку.

— Да?

— София, это Дэн. Мы возвращаемся. Он ранен.

Сердце остановилось. Ранен. Не убит. Ранен.

— Насколько серьёзно?

— Пуля в плечо. Потерял много крови, но жить будет. Доктор уже ждёт в пентхаусе.

— Везите его. Быстро.

Я бросилась готовить всё к их приезду. Достала аптечку, полотенца, спирт. Руки дрожали, но я заставляла себя дышать глубоко и ровно. Паника — враг. Паника убивает. Я — Руссо. Я — Северова. Я справлюсь.

Они ввалились в дверь через сорок минут. Ярослав шёл сам, опираясь на Дэна. Его левое плечо было перевязано какой-то тряпкой, которая уже насквозь пропиталась кровью. Лицо бледное, но глаза — живые, злые. Увидев меня, он попытался улыбнуться:

— Царапина.

— Заткнись, — я подхватила его с другой стороны. — На диван. Живо.

Доктор, наш семейный врач, работавший на клан уже двадцать лет, уже ждал в гостиной. Он разрезал рубашку, осмотрел рану. Пуля прошла навылет, не задев кость, но крови он потерял много. Пока доктор накладывал швы и делал перевязку, я держала мужа за руку. Он не стонал — он вообще молчал, только иногда морщился, когда игла проходила через кожу. Я видела, как ему больно. И как он старается не показать этого.