София Руссо.

Мой отец убивал людей с улыбкой.

Буквально. Я видела это своими глазами. Однажды, когда мне было десять, я спряталась за портьерой в его кабинете. Маленькая, любопытная, ещё не понимающая, что некоторые знания стоят невинности. Отец сидел за столом из чёрного дерева, а перед ним стоял человек с разбитым лицом. Дядя Паоло держал его за плечи. Человек что-то лепетал про деньги, про то, что он всё вернёт, клялся детьми и матерью. Отец слушал, улыбался, кивал. А потом сказал: «Я тебе верю, Марко». И выстрелил ему в лоб.

Дядя Паоло вытер руки платком за три тысячи евро. Отец попросил принести ещё эспрессо.

Я стояла за портьерой и не дышала. Не потому, что боялась, что меня заметят. А потому, что в тот момент я поняла: мой папа — чудовище. И я — его дочь.

Вот так начинается история любой девочки из мафиозной семьи. Ты рождаешься в золотой клетке, тебе вешают на шею бриллианты, тебя учат улыбаться, говорить на трёх языках и никогда, никогда не показывать слабость. А потом тебе исполняется восемнадцать, и ты понимаешь, что ты не дочь, не наследница, не личность. Ты — товар. Актив. Разменная монета в мужских войнах.

Мне было двенадцать, когда я осознала, что наш особняк — это крепость. Не дом. Дом — это место, где тебя любят. Наш особняк — это место, где тебя охраняют. Разница в одном слове, но пропасть между ними — размером с жизнь.

Мне было пятнадцать, когда отец впервые сказал: «Ты выйдешь за того, кого я выберу». Это было за ужином. Я поперхнулась апельсиновым соком. Он сказал это так же буднично, как «передай соль».

Мне было шестнадцать, когда я впервые ответила ему: «Посмотрим». Он тогда усмехнулся. Ему нравился мой характер. Он думал, что вырастил волчицу. Он не понимал, что волчица рано или поздно перегрызёт поводок.

А в восемнадцать я поняла главное правило нашего мира: девственность дочери Дона — это не её проблема. Это актив семьи. Как пакет акций. Как партия оружия. Как компромат на политика. Меня хранили, берегли, охраняли — не потому, что любили, а потому, что я была ценным товаром. И однажды меня должны были продать тому, кто предложит лучшую цену. Лучшую сделку. Лучший союз.

В тот год я впервые напилась. По-настоящему. Украла бутылку отцовского виски из его кабинета и выпила полбутылки в своей комнате. Меня тошнило до утра, но это того стоило. С тех пор алкоголь стал моим тайным оружием — способом притупить чувства, когда реальность становилась слишком уродливой.

Сейчас мне двадцать. И «посмотрим» закончилось.

Я стояла у окна своей спальни и смотрела на сад. Итальянские кипарисы, ровно подстриженные газоны, мраморный фонтан с обнажённой нимфой. Безвкусица, которую так любит отец. Садовник-филиппинец подстригал кусты роз. Охранник патрулировал периметр с немецкой овчаркой. Солнце садилось за холмы, красивое, равнодушное, заливало всё розовым золотом.

Через два часа меня продадут. А я даже не знаю имени покупателя.

Я затушила сигарету о мраморный подоконник. Да, я курю. Отец не знает. Вернее, делает вид, что не знает. В нашей семье все делают вид, что чего-то не знают — так удобнее. Дядя Паоло делал вид, что не трахает горничных. Мама делала вид, что не замечает любовниц отца. Я делала вид, что не знаю, сколько людей погибло, чтобы у меня было это платье.

На мне было чёрное — узкое, с открытыми плечами, от дорогого итальянского дизайнера. Куплено вчера в Милане. Я собиралась надеть его на закрытую вечеринку в отеле «Нейтрал» — единственном месте в городе, где не действовали правила кланов. Где русские, итальянцы, албанцы и все остальные могли пить, танцевать и забываться на одной территории без риска получить нож в спину. Я собиралась сбежать туда, глотнуть свободы. Наивная.

Вызов к отцу никогда не означал ничего хорошего. Это вам не «как дела, дочка, как прошёл день?». Лучано Руссо не интересовался моими днями. Его интересовали только две вещи: прибыль и власть. И я — как инструмент для достижения обеих.

Я поправила волосы перед зеркалом. Длинные, до лопаток, цвет тёмного шоколада. Сегодня небрежные волны — час работы. Карие глаза подвела золотыми тенями — дорого, вызывающе. На ногах — туфли на высокой шпильке с красной подошвой. Мой панцирь. Моя броня.

Когда ты дочь Дона, ты быстро усваиваешь одно правило: либо ты выглядишь как оружие, либо становишься жертвой. Третьего не дано. Я выбрала первое.

Каблуки процокали по мраморному полу коридора. Наш особняк — бывшая вилла какого-то графа, построенная в XVII веке. Отец купил её двадцать лет назад и превратил в крепость. Мраморные полы, фрески на потолках, позолота, антикварная мебель. Красиво? Да. Холодно? Как в склепе.

Охрана у кабинета отца — двое амбалов в чёрных костюмах — расступилась при моём приближении. Марко и Джузеппе. Я знала их с детства. Марко учил меня стрелять из пистолета, когда мне было четырнадцать. «На всякий случай, синьорина». Теперь он открыл передо мной дверь с таким лицом, будто провожал на эшафот.

Отец сидел за своим монументальным столом из чёрного дерева. Стол был старинный, его привезли из какого-то монастыря. Говорили, за ним подписывали смертные приговоры ещё в Средние века. Иронично. Перед Лучано стоял бокал с виски, наполовину пустой. Плохой знак. Мой отец пил редко. Он говорил, что алкоголь притупляет инстинкты, а инстинкты — это то, что держит нас на вершине пищевой цепочки. Но когда он всё-таки пил, это означало, что он готовится сделать что-то, что не нравится даже ему самому.

— София, — он посмотрел на меня долгим взглядом. Ему было шестьдесят два. Высокий, худощавый, с седыми висками и лицом, которое словно вырезали из старого дерева. Глубокие морщины у глаз, тонкие губы, холодные карие глаза — такие же, как у меня, только без золотых искр. Он носил костюмы-тройки ручной работы и никогда не повышал голос. Его шёпот был страшнее крика. Его молчание было страшнее угроз.

— Папа.

Я села в кресло напротив, закинула ногу на ногу, выпрямила спину, вздёрнула подбородок. Он учил меня никогда не показывать слабость. Я хорошо выучила его уроки.

— У меня для тебя новость, — он взял бокал, повертел в пальцах, но пить не стал. — Ты выходишь замуж.

Тишина. Я слышала, как тикают старинные часы на стене. Как где-то в коридоре переговариваются охранники. Как садовник за окном щёлкает ножницами. Все эти звуки вдруг стали оглушительно громкими.

— За кого? — мой голос прозвучал ровно. Почти равнодушно. Внутри у меня кричала девчонка, которая в десять лет пряталась за портьерой. Но снаружи была София Руссо — Принцесса мафиозного клана.

— За наследника Северовых, — отец всё-таки сделал глоток. — Ярослава.

Северовы. Русские. Вадим Северов и его сын Ярослав по кличке Ярый. Звери с севера. Они ворвались в наш город десять лет назад, когда я ещё играла в куклы. За десять лет они отгрызли себе порты, транспортные узлы, оружейный трафик и половину контрабандных маршрутов. Мой отец и Вадим Северов годами делили территорию, как два тигра делят джунгли. Каждый мечтал сожрать другого, но понимал: открытая война уничтожит обоих, а их мясо доедят шакалы вроде Корсаро. И теперь они решили скрепить мир браком. Мной.

— Ты серьёзно? — лёд в моём голосе дал трещину. — Ты продаёшь меня русским?

— Я спасаю семью.

— Семью? — я вскочила с кресла. — Какую семью, папа? Нашу семью? Или твою чёртову империю? Потому что я что-то не вижу разницы!

Он даже не моргнул.

— Северовы контролируют порты. Мы контролируем финансы и казино. Вместе мы раздавим Корсаро и всех остальных. По отдельности — сожрём друг друга. Это вопрос времени. Ты — решение. Твоя свадьба с Ярославом — это договор, гарантия мира. Ты станешь его женой, родишь наследника, и кровь Руссо смешается с кровью Северовых. Всё просто.

Я рассмеялась. Смех вышел злой, колючий, как битое стекло. Он эхом отразился от фресок на потолке.