Клуб встретил нас грохотом басов. Тяжёлый ритм пробивал грудную клетку, заставляя сердце биться в такт. Пахло дорогим алкоголем, духами и потом. Толпа на танцполе двигалась как единый организм, освещённая вспышками стробоскопов. Бьянка уже ждала за вип-столиком с бутылкой шампанского. Она была в серебряном платье, сверкающем, как рыбья чешуя, и выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала.

— Ты чокнутая, — сказала она, оглядывая мой наряд. — В этом платье тебя либо трахнут, либо арестуют.

— Я голосую за первый вариант.

— Твой муж знает, что ты здесь?

— Знает. И сейчас, по моим подсчётам, он на третьей стадии ярости. Первая — отрицание. Вторая — звонки охране. Третья — желание убивать. Я даю ему час до того, как он примчится сюда.

— Ты играешь с огнём, София.

— Я и есть огонь, дорогая. Забыла?

Мы выпили. Шампанское было ледяным и пузырьки щекотали горло. Я пила быстро, жадно, и уже через полчаса мир стал мягче, теплее, дружелюбнее. Музыка звала, и я спустилась на танцпол, оставив Бьянку флиртовать с барменом. Тела вокруг меня двигались, сталкивались, расходились, и я была частью этого живого моря. Я закрыла глаза и позволила ритму взять контроль над моим телом. Мои бёдра покачивались в такт, мои руки взлетали вверх, волосы хлестали по плечам. Я не думала ни о Ярославе, ни об отце, ни о войне. Я была свободна.

Чьи-то руки легли на мою талию. Я открыла глаза. Парень — молодой, лет двадцати пяти, смуглый, с тёмными глазами и наглой улыбкой — стоял напротив меня. Симпатичный. Не в моём вкусе, но симпатичный. Я не оттолкнула его. Мои губы изогнулись в улыбке, и я прижалась к нему ближе, позволяя его рукам скользнуть по моим бёдрам, по открытой спине. Знала ли я, что делаю? Абсолютно. Каждый жест, каждый взгляд, каждое движение моих бёдер было рассчитано. Я знала, что где-то там, в тени, сидят люди Ярослава. Что они смотрят. Что они докладывают. Что мой муж сейчас сходит с ума от ярости. И именно этого я хотела.

— Ты горячая, — прокричал парень сквозь музыку.

— Я знаю.

— Может, уедем отсюда? У меня квартира недалеко.

Я рассмеялась. Так искренне, что парень опешил.

— Боюсь, мой муж будет против.

Он замер. Его руки мгновенно исчезли с моей талии, как будто он прикоснулся к раскалённой плите.

— Твой... муж?

— Да. Ярослав Северов. Слышал о таком? Высокий, татуированный, очень злой. И сейчас он, скорее всего, смотрит на тебя через камеры. Так что советую исчезнуть. Быстро.

Парень побледнел и растворился в толпе быстрее, чем я успела моргнуть. Я засмеялась и продолжила танцевать одна. Вокруг меня образовалось пустое пространство — видимо, слухи разлетелись быстро. Но мне было плевать. Я двигалась в ритме, чувствуя, как алкоголь пульсирует в крови, как музыка заполняет каждую клетку тела. Я была пьяна, свободна и неуязвима.

А потом я увидела его.

Он стоял у входа на танцпол. Чёрная водолазка обтягивала его плечи, джинсы сидели низко на бёдрах. Татуировки на шее выглядывали из-под ворота. Его лицо было каменным — ни тени эмоций. Но глаза... глаза горели. Серые, холодные, опасные. Он смотрел на меня, и я знала, что каждая камера в клубе уже зафиксировала мой танец с тем парнем. Что мои люди доложили ему в прямом эфире. Что он видел всё: как его руки лежали на моей талии, как я прижималась к нему, как мои губы шептали ему что-то в ухо.

Толпа расступалась перед ним, как вода перед ледоколом. Он не шёл — он двигался, как хищник, и каждый шаг отдавался эхом в моём сердце. Он подошёл ко мне, остановился вплотную. И в следующую секунду его пальцы сомкнулись на моём локте. Не грубо, но железно.

— Мы уходим, — сказал он. Это был не вопрос, не просьба, не предложение. Приговор.

— Я ещё не закончила.

— Ты закончила.

Он потащил меня к выходу. Я не сопротивлялась. Мои ноги заплетались, каблуки скользили по полу, но его хватка держала меня вертикально. Бьянка проводила меня глазами, полными ужаса и восторга. Я успела подмигнуть ей, прежде чем дверь клуба захлопнулась за нами.

В машине повисла тишина. Тяжёлая, густая, как расплавленный свинец. Он вёл машину, глядя прямо перед собой, и его профиль был острым, как лезвие ножа. Я сидела на пассажирском сиденье, откинувшись назад, и смотрела на него. На желваки, ходившие по скулам. На пальцы, сжимавшие руль с такой силой, что кожа на костяшках побелела. На вену, пульсировавшую на шее.

— Ты злишься, — сказала я.

— Нет.

— Врёшь.

— Я в ярости. Разница.

— О, прости. Я перепутала злость и ярость. Глупая женщина.

Он бросил на меня короткий взгляд — если бы взглядом можно было убить, я бы уже лежала в гробу.

— Ты была с ним. Танцевала. Он трогал тебя. Его руки были на твоей спине.

— И что? Это просто танец.

— Для тебя, может, и просто. Для меня — война.

— Ты слишком серьёзно относишься к танцам.

— А ты слишком легкомысленно относишься к нашему браку.

Я расхохоталась.

— К браку? Ярослав, наш брак — это сделка. Ты получил порты, мой отец получил защиту, а я получила роль твоей жены. Никакой любви, забыл?

Он резко свернул к обочине и остановил машину. Двигатель заглох. В салоне стало тихо, только слышно было наше дыхание. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, от чего у меня перехватило дыхание. Не просто желание — голод. Не просто ревность — одержимость. Он смотрел на меня так, будто хотел сожрать. Буквально. Без остатка.

— Ты моя, — сказал он тихо. Слишком тихо. Это было страшнее крика.

— На бумаге.

— Ты моя, — повторил он. — И я докажу это. Сейчас.

Он схватил меня, одним рывком перетащил к себе на колени. Мои ноги оказались по обе стороны от его бёдер, моё лицо — в сантиметре от его лица. Я чувствовала его запах — табак, виски, мускус. Его руки сжимали мою талию с такой силой, что завтра останутся синяки.

— Это платье... — прорычал он. — Ты надела его, чтобы свести меня с ума.

— Получилось?

Вместо ответа он рванул ткань. Шёлк затрещал, расходясь по шву. Я ахнула, но не оттолкнула его. Моё платье, моё прекрасное парижское платье за двенадцать тысяч евро, превратилось в лохмотья в его руках. Он срывал его с меня, обнажая плечи, грудь, живот, пока я не осталась в одном кружевном белье.

— Ты хочешь меня, — сказала я, глядя ему в глаза.

— Да.

— Так возьми. Но это ничего не изменит.

— Посмотрим.

Он сдёрнул с меня трусики — они затрещали и порвались, отлетев куда-то на заднее сиденье. Затем его руки расстегнули ремень, ширинку, и его член вырвался на свободу — твёрдый, горячий, с набухшими венами по всей длине. Головка была влажной от смазки, блестящей в свете уличных фонарей. Я видела, как пульсирует толстая вена на нижней стороне ствола. Он не стал снимать штаны — просто спустил их достаточно, чтобы освободить себя. Его руки сжали мои бёдра, приподняли меня, и он вошёл в меня одним резким движением — без предупреждения, без подготовки. Я вскрикнула — громко, но не от боли. От неожиданности. От того, насколько глубоко он оказался, насколько полно заполнил меня. Его член растянул меня до предела, головка упёрлась в шейку матки, и я чувствовала каждую вену на его стволе, каждую пульсацию, каждый сантиметр.

— Чувствуешь? — прорычал он. — Это мой член. Внутри тебя. Глубоко. Ты вся мокрая, а говоришь, что не хочешь.

— Я не говорила, что не хочу. Я говорила, что не люблю. Разница.

— Ты будешь любить. Рано или поздно.

Он начал двигаться. Без нежности, без ласки. Его бёдра вбивались в меня снизу вверх с силой, от которой машина качалась. Каждый толчок выбивал из меня воздух, каждый удар его члена о шейку матки отдавался искрами в глазах. Я стонала, не сдерживаясь — плевать, что окна не тонированные, плевать, что прохожие могут увидеть. Я хотела, чтобы он знал, что делает со мной.

Его руки сжали мои ягодицы, пальцы развели их в стороны, и я почувствовала, как его большой палец скользнул в запретную дырочку — не глубоко, только кончик, пробуя, дразня. Я застонала громче, выгнулась, прижимаясь к нему.